— Что ты возразила бы против этого? — спросила Свон.

— Что я излишне переоцениваю тебя, считая, что ты используешь много приемов, тогда как на деле ты используешь один метод: все это едино, разницы нет.

— Ха-ха, — саркастически сказала Свон.

Варам с трудом удержался от смеха.

Кваком продолжал:

— Можно сказать, что классическая система риторики — ложная таксономия, своего рода фетишизм…

— Хватит!

Наступила тишина.

— Пойду поработаю на кухне, — сказал Варам, вставая.

Немного погодя она пришла к нему и стала вынимать посуду из машины, глядя в окно на туман. Нашлась бутылка вина, и она налила себе стакан. Вараму влажный звон посуды на кухне всегда казался музыкой.

— Скажи что-нибудь! — приказала она наконец.

— Я думаю о гепардах, — удивленно ответил он, надеясь, что она говорит с ним, ведь здесь больше никого не было. — Ты часто их видела?

Никакого ответа. Они закончили с посудой и вымыли столы, потратив на это немало времени. Свон что-то бормотала: похоже, снова спорила со своим квакомом. Один раз натолкнувшись на Варама, она сказала:

— Послушай, почему ты такой копуша?

— А ты почему такая шустрая?

Конечно, для тех, у кого в голове кваком, характерна такая нервная подвижность; но объяснить им это невозможно, а Свон казалась хуже прочих. К тому же, возможно, она все еще горевала и ей стоило отвлечься. Она опять не ответила, просто сорвала фартук и вышла в туман. Варам от двери посмотрел ей вслед: Свон вдруг свернула к костру в центре площади, вокруг которого танцевали. А когда ее фигура превратилась в силуэт на фоне огня, он увидел, что она тоже танцует.

Привычки начинают формироваться сразу же, как появляются первые повторения. Затем наблюдается тяга к повторам, оттого что создаются шаблоны защиты, линии укреплений против времени и отчаяния.

Варам прекрасно это сознавал, поскольку сам многажды переживал упомянутый процесс; поэтому в путешествиях он следил, что делает, искал эти самые первые повторения, способные задать новый шаблон в данный момент его жизни. Иногда человек совершает поступок случайный, непредвиденный и не слишком удачный для того, чтобы на его основе возникла привычка. Тут необходим поиск, иными словами, проверка разных возможностей. Это своего рода междуцарствие, особый момент перед формированием привычки, время случайных поступков. Время отсутствия кожи, прямое восприятие, бытие-в-мире.

На его вкус, такие моменты возникали чересчур часто. Почти все террарии, предлагающие полеты по Солнечной системе, движутся очень быстро, и все равно полет часто занимает недели. Чересчур много времени на то, чтобы бесцельно бродить, чересчур легко соскользнуть в умственное оцепенение. Такие периоды приводят к возникновению новых направлений в науке или искусстве в поселениях возле Сатурна. Но для Варама подобная гебефрения была опасна, это он установил на долгом, болезненном личном опыте. Слишком часто в его прошлом безмысленность ставила под угрозу основы его существования. Ему требовался порядок, план, требовались привычки. В обнаженности момента отслоения, в напряженности этого опыта кроется ужас — страх перед тем, что из прежнего смысла так и не возникнет новый.

Конечно, никогда нельзя доподлинно повторить что-либо, это было ясно еще до Сократа — Гераклит с его «нельзя дважды войти в одну и ту же реку» и прочее. Поэтому привычка не бывает подлинно итеративной, повторяющейся, а только псевдоитеративной. Иными словами, распорядок дня может быть тем же, но мелкие события, наполняющие день, все равно будут немного различаться. Таким образом, устоявшийся порядок и внезапность существуют одновременно, и для Варама самое желанное состояние — жить в псевдоитеративности, в псевдоповторяемости.