Однажды утром, развернув газету, он прочитал, что накануне в лифте Карнеги-билдинг скончался от приступа грудной жабы Орэс Стэйпл и что Гертруда с матерью, глубоко потрясенные утратой, проведут первые дни траура в своем особняке в Сьюикли. Хотя это грозило опозданием на работу, он сейчас же сел за стол и написал Гертруде:

Дорогая Гертруда,

в эти тяжкие, горестные минуты позвольте мне напомнить Вам, что я непрестанно думаю о Вас. Если я могу быть Вам хоть чем-нибудь полезен, известите меня немедленно. Теперь, когда смерть коснулась нас своим крылом, мы должны осознать, что великий сеятель жизни, которому мы обязаны и любовью и благополучием всеми утехами и привязанностями домашнего очага, является в то же время и безжалостным жнецом…

Перечитав написанное, он пожевал кончик ручки и, решив, что перехватил через край с безжалостным жнецом, переписал записку заново, опустив последнюю фразу, подписался – преданный Вам Уорд – и послал ее в Сьюикли с нарочным.

В полдень он уже собрался идти завтракать, когда курьер пришел сказать, что его вызывает по телефону какая-то дама. Это была Гертруда. Голос ее дрожал, но она, по-видимому, была не слишком удручена. Она попросила его отвезти ее вечером пообедать куда-нибудь, где не будет знакомых, потому что дома ей все уже смертельно надоело и она сойдет с ума, если и там ее будут преследовать выражениями соболезнования. Он предложил ей встретиться в вестибюле «Форт Питт», а оттуда он отвезет ее в такое место, где они смогут спокойно поговорить. Он позавтракал один и ел с большим аппетитом: наконец-то и в его судьбе наступил перелом.

Вечером дул жестокий, ледяной ветер. Весь день по свинцовому небу неслись с северо-запада тяжелые чернильные тучи. Она была так укутана в меха, что он не Узнал ее, когда она вошла в вестибюль. Едва успев войти и протянуть ему руку, она сказала:

– Уйдем отсюда.

Он сказал, что знает маленькую гостиницу по дороге к Порт-Мак-Кэй, но что она замерзнет в открытой машине.

Она сказала:

– Поедем, ну поедем же… Я так люблю снежную бурю.

Садясь рядом с ним, она спросила дрожащим голосом:

– Рады видеть свою старую любовь, Уорд?

И он сказал:

– Зачем спрашивать, Гертруда? Но вы-то рады ли видеть меня?

И она сказала:

– Разве вы этого не видите?

Тут он начал было мямлить что-то о ее отце, но она прервала его, сказав:

– Пожалуйста, не будем об этом говорить.

Ветер, завывая, дул им в спину всю дорогу вверх по долине Мононгахила, а временами хлестала налетавшая метель. Копры, бессемеровские печи и ряды высоких труб чернели резким силуэтом на низко свисавших рваных облаках, которые отражали и красный отблеск расплавленного металла, и багровый жар шлака, и ярко-белый свет дуговых фонарей и станционных прожекторов. На одном из переездов они едва не наскочили на груженный углем поезд. Ее пальцы судорожно сжали его руку, когда машину занесло от резкого торможения.

– Счастливо отделались, – буркнул он сквозь зубы.

– Ничего… Сегодня я ничего не боюсь, – сказала она.

– Ему пришлось вылезти и завести заглохший мотор.

– Все хорошо, вот только бы не замерзнуть, – сказал он.

Когда он вскарабкался на свое место, она перегнулась к нему и поцеловала его в щеку.

– Вы не раздумали жениться на мне? Я люблю вас, Уорд.

Машина уже взяла полный ход, когда он обернулся и поцеловал ее крепко, прямо в губы, так, как он целовал Аннабел в тот день, в коттедже Ошен-Сити.

– Ну мог ли я раздумать, дорогая? – сказал он.

Домик для приезжающих держала чета французов, и Уорд поговорил с ними по-французски и заказал цыплят и красного вина и крепкого горячего пунша, чтобы согреться в ожидании обеда.