— Замечательно. В данном вопросе полагаюсь на тебя.

— Когда работа будет закончена, вы придете в восторг. Когда вы представите меч…

— Ты должен понять, насколько все это важно, — остановил его Сёгун. — Насколько высоки ставки. Я выступаю от имени Японии. Японию необходимо оберегать. И я, оберегая ее, сам являюсь Японией. Я не могу потерять свою силу. Представив это лезвие, я обеспечу свое положение на долгие годы вперед, к тому же завоюю поклонение масс.

Кондо знал, как обращаться с сильными мира сего. Ему уже много раз приходилось слышать эти слова, но он сделал вид, будто слышит их впервые.

— Если вы правильно разыграете свои карты, — сказал он, — быть может, император даже пожалует вам высшую степень ордена Хризантемы.

— Гм, — задумчиво произнес Сёгун, — боюсь, на высшую степень надежды мало. Но и стать просто кавалером ордена Хризантемы было бы замечательно.

— Мой господин, обещаю вам. Я ваш самурай, я предан вам душой и телом, и я сделаю так, чтобы ваша мечта осуществилась. Я вас не подведу.

— Тебе тоже дороги древние обычаи, Кондо-сан, и я это никогда не забуду. С твоей помощью я сверну горы. Ты придаешь мне силы. Ты тоже олицетворяешь мощь нашего народа. Ты тоже являешься Японией, старой Японией.

— Лучшей моей наградой будет ваше счастье.

— Вот как?

— Ну, ваше счастье и четыре миллиона долларов, которые вы мне платите.

— За четыре миллиона можно купить преданность любого человека.

— Мою они точно купили.

— Хорошо. В таком случае желаю тебе счастливого плавания. Клинок абсолютно чист. Ни на тебя, ни на меня не падет и тени подозрения. Клинок должен вернуться на свое место, я его представлю, народ проникнется ко мне любовью, и мое положение упрочнится, как и влияние моего клана. Компании «Империал» придется уйти и умереть. Как и американцам, которые за ней стоят. Мы одержим великую культурную победу. Наше искусство останется навсегда японским.

— Приношу свою клятву.

— Замечательно. — Сёгун взглянул на часы. — А сейчас я должен поторопиться. Меня ждут неотложные дела. Нет-нет, американцы тут ни при чем. Знаешь, Кондо-сан, надеюсь, все эти кровавые дела, все махинации, заговоры и насилие никак не повлияют на художника, живущего у меня в душе.

Дело было не в мальчишке, дело было в учительнице.

Дело было не в ее одежде: с одеждой все было в порядке. Туфли на низком каблуке, колготки из дорогого магазина, строгая юбка чуть ниже колен, белая шелковая блузка, немного очень красивого жемчуга и строгий жакет. Она была в очках — очки имеют большое значение! — а волосы были зачесаны назад и надежно заколоты. Косметика очень качественная.

Дело было не в обстановке. Помещение выглядело в точности так, как должна выглядеть классная комната: ряды парт, черная доска с белым инеем полустертых надписей мелом, географические карты, в углу флаг на флагштоке. Помещение имело убогий вид тысяч и тысяч подобных классных комнат, и любой японец мужского пола с первого взгляда понял бы, куда попал.

Дело было не в освещении. В техническом плане его люди были очень подкованы. Здесь, например, в качестве небрежной демонстрации своего профессионализма осветители в точности повторили бледное марево обязательных для любой школы ламп дневного света, добавив мягкий фон, придавший всему тусклое белое сияние. По какой-то причине, по какой-то волшебной причине в этом прозрачном сосуде живая плоть приобретала буквально алхимическую осязаемость. Хотя обнажалась каждая мелочь, каждый недостаток, каждый волосок, конечный продукт никогда не казался сырым или грязным.