Других вопросов наёмник задавать не стал. Умный мужик.

Коридор плавно загибался вправо. Я почувствовал, что воздух тут будто бы стал свежее. И в нём появился странный, едва уловимый пряный запах.

Майкл остановился. Постоял несколько секунд, втягивая воздух расширенными ноздрями, будто хищник. Потом сказал:

— Очень странное место.

И мы пошли дальше.

Коридор привёл нас в длинное узкое помещение, уставленное чем-то вроде стеллажей, на которых в прозрачных футлярах лежали уже знакомые нам золотые пластины. Футляры сверху были покрыты толстым слоем пыли.

— Что ж, — прокомментировал Майкл, — теперь мы знаем, откуда те пластины.

— Не следовало так поступать… — сказала Соня, — ох, не следовало… не простая эта заброшка…

— Что-то чувствуешь? — с надеждой спросил я.

— Да, — ответила Соня, — возможно, это самое сложное сердце из всех, что нам встречались. Без твоей помощи я даже потянуться не рискну.

— Даже не буду спрашивать о чём вы… — тихо пробормотал Майкл.

Мы шли вдоль стеллажей по центральному проходу. Там темнел ещё один овальный проём. Оттуда отчётливо тянуло прохладным воздухом.

Майкл приложил палец к губам, когда мы дошли до конца зала с пластинами. Я прислушался, но в подземелье было совершенно тихо.

— Осторожно, — едва слышно прошептал наёмник, — там что-то есть.

Соня схватила меня за локоть.

Майкл отрегулировал фонарик так, что теперь он едва светился. Интересно, я не знал, что вообще бывают модели с диммерами. Мне это показалось лишней предосторожностью — в этой темноте любой свет будет заметен. И только после того, как мы прошли с десяток метров, я понял, для чего он это сделал. Стены светились изнутри. Не сплошняком — а будто бы у них внутри были опалесцирующие сосуды, похожие рисунком на ветвящиеся вены. Они испускали жёлто-красный тусклый свет.

Этот тоннель оказался короче предыдущего. Он привёл нас в ещё зал с куполообразным потолком. Только здесь вместо гладкого пола было что-то вроде кладки из матовых чёрных булыжников, напоминающих пузыри пены. Когда я подошёл ближе и посветил фонариком, то понял, что это не кладка и не булыжники. В полу было множество отверстий. Некоторые были совсем крошечные, глубиной не больше полуметра. В других же луч фонарика не доставал до дна.

— Осторожнее, — сказал Майкл.

Он попробовал наступить на серый барьер, разделяющий камеры. Материал, из которого он был сделан, уверенно выдержал его вес.

— Не ступайте на тонкие перемычки, — сказал он, — держитесь широких.

В этот момент я услышал отчётливое «дзинь». Будто металл ударился о металл.

Мы замерли. Майкл снова приложил палец к губам, а потом указал направление, откуда, по его мнению, исходил звук.

Он направился в ту сторону. Мы с Соней взялись за руки и пошли следом. Я старался не смотреть в особо крупные ямы. Всегда настороженно относился к высоте. Тем более к пропастям в подземельях.

Майкл чуть промахнулся. Прошёл на одну ячейку дальше. Поэтому я первым увидел опасность. Оно прыгнуло достаточно высоко, чтобы попытаться схватить меня за ногу.

Я рефлекторно отпрянул. К счастью, даже на рефлексах я соображал, что лучше держаться перемычек.

За долю секунды я успел разглядеть все подробности. Такое бывает при резком всплеске адреналина. Я даже успел узнать его несмотря на то, что лицо чудовищно изменилось.

Глаза Адриана налились красным, нос заострился и вытянулся. Серая кожа была морщинистой, складчатой, будто у старика. Но самым приметным были, конечно, зубы: они превратились в подобие острых конусообразных шипов, из-за которых его челюсть не смыкалась. Не только клыки — а вообще все зубы, включая резцы.