Тоби скользнул под одеяло, оставив ретривера на нем. Позволить собаке забраться под одеяло было нарушением посерьезней. Надежный инстинкт восьмилетнего мальчика говорил ему это. Если мама или папа обнаружат такое мальчик головой на одной подушке, а пес на другой, и одеяло у них обоих до щек - будут большие неприятности.

Он протянул руку за шнурком, чтобы задернуть занавеску так, чтобы он и Фальстаф смогли спать, как в купе поезда, который несется через Аляску зимой: в страну золотой лихорадки, чтобы сделать заявку на участок. После они сменят имя Фальстаф на Белый Клык. Но как только занавески начали задвигаться, пес вскочил на лапы на матрасе, готовый спрыгнуть на пол.

- Хорошо, ладно. Боже ты мой, - сказал Тоби и оставил занавески широко открытыми.

Ретривер улегся у него под боком снова, мордой к двери, ведущей на заднюю лестницу.

- Глупая собака, - пробурчал Тоби, засыпая. - У медведей не бывает ключей...

В темноте, когда Хитер прижалась к нему, слабо пахнущая мылом после горячей ванны, Джек понял, что ему придется огорчить ее. Он хочет ее, нуждается в ней Бог знает как, но он оставался ошарашенным своим переживанием на кладбище. Как только память становилась чуть менее живой, ему все сложнее было припомнить ясную природу и силу эмоций, которые были частью встречи, он проворачивал ее все отчаянней в голове. Рассматривая снова и снова под разными углами, пытаясь выжать внезапное просветление из этого, раньше чем оно станет, как и все воспоминания, сухой и увядшей шелухой реального опыта. Беседа с тем, что говорило через Тоби, была о смерти - загадочная, даже непостижимая, но определенно о смерти. Ничто так не остужало желания, как размышления о смерти, могилах и гниющих телах старых друзей.

В конце концов, именно об этом он думал, когда она гладила его, целовала и бормотала всякие нежности.

К своему удивлению, он был не только готов, но и безудержен. Не просто способен, но переполнен страстью, с большей силой, чем у него бывало уже задолго до перестрелки в марте. Хитер была такая податливая, но и требовательная. Одновременно робкая и агрессивная, целомудренная и всезнающая, вдохновенная, как невеста в брачную ночь. Нежная и шелковая, а главное - живая, так восхитительно живая!

Позже он понял, что заниматься любовью с ней - это значит избавляться от пугающего, но и темно-манящего, соблазняющего существа на кладбище. День размышлений о смерти оказался извращенным сладострастием.

Посмотрел на окна. Ставни были открыты. Призраки снега кружились за стеклами, танцевали белыми привидениями, вертелись под музыку флейты ветра. Вальсирующие духи, бледные и холодные. И кружащиеся, кружащиеся...

...В пресыщенной темноте, на ощупь ищи путь к Дарителю, к дару мира и любви, радости и веселья, к концу всех страхов, последней свободе! Все это для него, если только он сможет найти путь, тропу, истину. Дверь! Джек знал, что ему нужно только найти дверь, открыть ее, - и мир чудес и красоты раскинется за ней. Затем понял, что дверь в нем самом, ее не нужно искать, шатаясь по вечной тьме. Такое волнующее открытие. В нем самом. Рай, просто рай. Вечная радость. Просто открыть дверь внутри себя и впустить это, впустить. Так просто: только впустить! Он хотел принять, включить это в себя, потому что жизнь была так тяжела, когда ей не нужно такой быть. Но какая-то упрямая часть него сопротивлялась, и он чувствовал огорчение Дарителя за дверью. Огорчение и нечеловеческую ярость. Сказал: "Я не могу, нет, не буду, нет!" Резко тьма набрала вес, собираясь вокруг него с неизбежностью камня, нарастающего на древние кости за тысячелетия. Сокрушительное и безжалостное давление, а с ним пришло жуткое утверждение Дарителя: "Все становится, все становится мною! Все, все становится мною, мною! Должен подчиниться... бессмысленно сопротивляться.