Изменить размер шрифта - +
 — А двенадцатого марта я вообще к бабке в деревню ездил, не было меня тут!

— В какую деревню? — спросил я.

— В такую деревню, — Митька стрельнул глазами. — В обыкновенную деревню, не знаешь, какие деревни бывают? Коровы, утки…

— А что тебя в это время в городе видели, ты не забыл? — спросил я. — Вдова у тебя лекарства принимала. Если в суде ты скажешь, что в деревне был, а вдова скажет, что ты ей лекарства приносил, знаешь, как это называется? Лжесвидетельство. Это, друг мой Митька, не просто шалость детская, это уголовное преступление, за него наказание полагается. Тебе сколько лет?

— Ну что ты пристал ко мне⁈ — Митька всхлипнул, растеряв свой агрессивный задор. — Что вы все вообще ко мне пристали с Ведерниковым этим⁈ Один говорит: «Скажи, что носил!» Другой говорит: «Молчи, если проболтаешься, выпорю!»

— Кто тебя выпороть обещал? — спросил я.

— Да хозяин, чтоб ему пусто было… — Митька снова всхлипнул, потом сплюнул. — А у него знаешь какая рука тяжелая⁈

— Можем составить жалобу на твоего хозяина, — серьезно сказал я. — Рукоприкладство законом запрещается, так что хозяин твой сильно рискует, когда поднимает на тебя руку.

— Это в суд что ли пойти? — Митька испуганно сжался. — А ежели его на каторгу сошлют, кто ж меня тогда на работу возьмет?

— Мое дело предложить, — я пожал плечами. — Но про лжесвидетельство я не шутил. Наврешь на суде — совершишь преступление. И тогда не твой хозяин на каторгу пойдет, а ты сам. Зато работа точно будет. Гарантированная.

— Да делать-то мне что теперь? — растерянно пролепетал Митька, и глаза его набухли слезами.

— Правду говорить, вот что, — сказал я. — Когда спросят — отвечать, что носил, кому, куда и кто забрал. Это-то ты помнишь?

— Два заказа носил Ведерникову, — пробубнил он. — Один в обед, второй срочный ближе к ночи.

— Вот так и отвечай, — сказал я.

— А ты правда можешь? — зареванные глаза Митьки засветились надеждой.

— Жалобу составить? — уточнил я. — Правда могу. Так что если твой хозяин руку на тебя поднимет, прибегай. На каторгу его за это не отправят, но в тюрьму могут и посадить. А за то, что он несовершеннолетнего истязает, могут еще и лицензии лишить.

Митька захлопал ресницами и приободрился. Шмыгнул носом. Оглянулся снова на дверь склада.

— Не дрейфь, Митька, я уже ухожу, — я ободряюще похлопал его по плечу и направился в сторону конторы.

Подошел я в тот самый момент, когда на крыльцо торопливо поднималась вдова Ведерникова. И следом за ней семенил невысокий мужчина, похожий на приказчика.

— Прасковья Андревна, да что вы шум поднимаете? — лопотал он ей через плечо. — Вывеску все равно сменят, а раньше или позже, все одно…

— Чт случилось, Прасковья Андреевна? — спросил я.

— Ничего не случилось, юноша, — отозвался вместо нее приказчик. — Не вашего ума дела!

— Да вывеску же меняют! — воскликнул вдова. Она не выглядела заплаканной или затравленной. Глаза так полыхают яростью на исхудавшем от тревоги лице. — Мужа еще землей не закрыли как следует, а они его имя уже с доски снимают!

— Прасковья Андревна, ну что вы, в самом деле, — снова заботливо залопотал приказчик. — Вернемся домой, выпьете чаю ромашкового…

— Да отстаньте вы от меня, бога ради! — вдова оттолкнула руку приказчика, которой он пытался взять ее за локоток.

Быстрый переход