|
Александр Сергеевич скосил глаза на сверток. В его взгляде мелькнуло что-то живое, но тут же погасло. Он тяжело вздохнул и отвернулся к стене, где на обоях расплывалось сырое пятно, похожее на карту Австралии.
— Пирожки… Спасибо, конечно. И Анне Захаровне — земной поклон. Только аппетита нет. Второй день кусок в горло не лезет. Вы уж простите.
Он помолчал и вдруг с неожиданной злостью ударил кулаком по одеялу — слабо, но от души.
— Все кончено, Николай Алексеич. Все прахом идет.
Он приподнялся на локтях. Его глаза лихорадочно заблестели на осунувшемся лице.
— Вчера этот… следователь… заходил. Я ему: «Розыск-то ведете? Свидетелей опрашивали? Дела-то мои пропавшие где?» А он мне, знаете, что ответил? «Не извольте беспокоиться, мы свое дело делаем. Но вы уж сами посудите: ночь, фонарей нет. Следов никаких. Таких преступников, — говорит, — не ловят. Сами протрезвеют и забудут, что натворили».
Александр Сергеевич скривился и передразнил следователя:
— «Не извольте беспокоиться»! Болван! Им бы только на Волге браконьеров пугать, а не преступления расследовать. Это не пьяный мастеровой, это кто-то знал, куда я иду и с чем. А теперь — ищи ветра в поле. Никто ничего делать не будет.
Он перевел дух и продолжил еще горше:
— Но следователь — это ладно, это, положим, полбеды. А вот Сергей Аполлонович…
Имя опекуна было произнесено со смесью обиды и страха.
— Был он у меня позавчера. Один на один. И разговор вышел… — Александр Сергеевич замялся, подбирая слово, — прескверный. Он как вошел — сразу вижу, что не с соболезнованиями. Сел вот сюда, где вы сейчас сидите. Посмотрел на меня долго так, вздохнул и говорит: «Ну-с, батенька, наделали вы дел. То, что вас по голове тюкнули — это, конечно, прискорбно, но для дел наших катастрофа. Пока вы тут прохлаждаетесь, сроки горят, а бумаг ваших я днем с огнем не сыщу. Хорошо еще, если без последствий обойдется. Но я вам прямо скажу: вернетесь — разговор будет особый. Контора у меня не богадельня, а коммерческое предприятие. Риски учитывайте».
Александр Сергеевич замолчал, уставившись на свои руки, бессильно лежащие поверх одеяла.
— Вот так вот, — тихо подытожил он. — Считайте — уволен. За то, что меня же по голове ударили. А куда я пойду? Кому я такой нужен — с дырой в черепе и провалом в памяти? Да и в городе сейчас… Вы же сами знаете: без протекции никуда. Сергей Аполлонович, если захочет, такое слово замолвит, что меня ни в одну контору не возьмут. А не захочет — так и вовсе сгнию здесь, в уезде…
Он стиснул пальцами край одеяла и, наконец, посмотрел прямо на меня.
Я подался вперед и сжал рукой пальцы Александра Сергеевича.
— Послушайте, — сказал я уверенно. — Вы все верно говорите. Кроме одного, что все пропало.
Александр Сергеевич горько усмехнулся:
— А что же не пропало? Просветите, сделайте милость.
— Не пропало то, о чем мы с вами толковали еще до этого несчастья. Помните? — сказал я.
Александр Сергеевич нахмурился, силясь вспомнить, но, видимо, этот разговор в памяти сохранился, потому что он не попал под удар.
— Своя контора? — тихо спросил он.
— Именно, — кивнул я.
Александр Сергеевич долго молчал. Потом в его глазах что-то дрогнуло. Он медленно произнес:
— Но я думал… Это все мечты. Мы ведь планировали, что нашим первым клиентом станет Кузнецов, и где он сейчас? А теперь, когда меня Сергей Аполлонович погонит, кто со мной дело иметь захочет? Я теперь — «тот самый, которого по голове стукнули и который бумаги потерял». |