Изменить размер шрифта - +

— Именно поэтому, — перебил я его, — медлить больше нельзя. Пока Сергей Аполлонович думает, что вы сломлены и ни на что не годны, у нас есть время подготовиться. И первые клиенты у нас будут.

Александр Сергеевич удивленно поднял бровь.

— Какие еще клиенты?

— Уже не терпится взяться за работу? — усмехнулся я. — Анна Захаровна, моя квартирная хозяйка собирается судиться с одним хитрым типом, который пытается землю у нее оттяпать. Только она не наша бойкая вдова Прасковья Андреевна, бумажных дел до смерти боится. И хороший поверенный ей точно понадобится. Доктор сказал, что вы быстро поправляетесь. Может быть, дело пойдет еще быстрее, если вы будете знать, что вас ждет работа там, на воле?

В комнате повисла тишина. Дождь за окном вдруг перестал, и сквозь тучи пробился робкий солнечный луч, упав на бинты Александра Сергеевича и на пирожки, так и лежащие на кровати.

Он медленно протянул руку, взял один пирожок и, не глядя, откусил. Жевал он долго, задумчиво. Потом усмехнулся, на этот раз без горечи.

— А знаете, Аркадий Ильич, — сказал он с набитым ртом, — а пирожки-то с капустой. И очень даже недурны. Пожалуй, я еще один съем… А потом вы мне подробно расскажете про вашу Анну Захаровну. План, стало быть, в силе?

И он впервые за много дней улыбнулся по-настоящему.

 

Сквер на высоком волжском берегу был пуст и пропитан сыростью насквозь. Ветер пробирал до костей, заставляя ежиться и глубже втягивать голову в плечи. Я стоял возле мокрой скамейки и ждал Сычева. Он появился со стороны чугунных ворот неожиданно, словно вынырнул из самого ветра. Походка у него была странная. Стремительная, чуть вертлявая, как всегда. Но он словно все время хотел оглянуться за спину.

Его взгляд метнулся сначала в сторону оврага, потом обратно, к пустой аллее, словно он ожидал увидеть там кого-то, кого видеть ему вовсе не хотелось.

— Что ж, Аркадий Ильич, — заговорил он, увлекая меня под локоть к скамейке. Пальцы у него были холодные. — План ваш, признаю, хорош. В суете перед чествованием никому нет дела до курьера. Все думают лишь о том, как бы бланманже не осело.

Он достал из-за пазухи пакет — плотный, из желтоватой бумаги, перетянутый грубой бечевой и залитый в нескольких местах массивными сургучными кляксами. Сычев повертел им у меня перед носом с явным удовольствием фокусника, достающего из рукава заранее припрятанного кролика.

— Филантропическое общество «Ревнителей трезвости и общежительных наук» чествует Льва Игнатьевича Горяинова, — сказал он и и ткнул ногтем в самую крупную печать. Я наклонился, вглядываясь, и едва сдержал смешок. На сургуче было оттиснуто нечто совершенно нелепое — античная лира, обвитая змеей, а над ней корона, похожая скорее на детскую мазню, чем на геральдический символ.

— Что за герб? — спросил я.

— Экслибрис, — ответил Сычев. Он быстро, нервно облизнул губы. — Печатку резал один знакомый гравер из ссыльных. Лира — искусство, змея — мудрость, а корона — умеренность. Лакеи в геральдике не сильны. Для них что лира, что двуглавый орел — все едино.

Он вздрогнул, когда откуда-то с пристаней донесся далекий собачий лай. Было странно видеть Сычева… вот таким. Он даже не волновался, он чего-то боялся. Что было на него категорически не похоже. Переживает за свою маленькую авантюру с поддельным конвертом, Сычев? Не смешите меня…

— Значит так, — сказал он, снова спрятав конверт за пазуху. — Когда мы войдем, ваша задача будет помалкивать и смотреть в оба. Пока я буду разговаривать, смотрите, не проявляет ли к нам кто излишнего внимания. Понятно?

— Да, — кивнул я.

Быстрый переход