Изменить размер шрифта - +
Он держал тарелку с куском пирога, к которому не прикоснулся, и смотрел поверх голов с видом человека, в уме решающего какую-то сложную задачу о рычагах и звездном времени. Рядом с ним суетился городской голова, краснолицый, потный, с цепочкой на круглом животе, и все пытался заговорить, но Горяинов лишь рассеянно кивал, не отрывая глаз от люстры.

— Не глазей по сторонам, — шепнул Сычев, — у тебя лицо провинциального зеваки. Запомни, мы здесь по делу. Конверт — только пропуск. Смотри, где стоит Горяинов, и запоминай, кто с ним заговорит в ближайшие четверть часа.

Сычев уже отделился от меня и неспешно, в своей разболтанной, но точной манере, двинулся через залу к Горяинову, лавируя между гостями. Я видел, как он на ходу одернул манжету и переложил конверт из левой руки в правую, прижав его к бедру. Вид у него был самый невинный: человек, исполняющий скучное поручение.

И тут я заметил третьего.

Это был господин лет сорока пяти, в сюртуке табачного цвета, с портфелем, зажатым под мышкой, и с таким же, как у Сычева, конвертом — только потоньше, серо-голубым, без печатей. Он подошел к Горяинову одновременно с Сычевым с другой стороны. Началась немая сцена: оба поклонились, оба протянули пакеты. Горяинов, державший тарелку с нетронутым пирогом, посмотрел сначала на одного, потом на другого, и на его лице появилось выражение человека, которого оторвали от важных вычислений.

Я понял, что должен слышать. Если Сычев собирается меня подставить, я должен знать, что именно он плетет. Я скользнул вдоль стены, пригибаясь у высоких спинок стульев, и замер за спиной у двух толстых дам, оживленно обсуждавших рецепт маринованных груздей. Их чепцы заслоняли меня от Сычева, а голоса прятали мое приближение. С этого места до Горяинова было шагов шесть, и я слышал каждое слово.

— … весьма польщен вниманием, — говорил Горяинов, наконец поставив тарелку на подоконник, — но я, право, не давал повода к столь торжественной корреспонденции. И от кого, вы говорите?

Первым заговорил табачный господин. У него был голос с пришепетыванием и манера держать голову набок, как у приказчика.

— Лев Игнатьевич, я представляю торговый дом «Братья Штоль и Ко» из Риги, но по поручению, так сказать, германских технических контор. Мы наслышаны о вашем собрании механических редкостей и осмелились предложить вам новейшие каталоги. В конверте — проспекты и гравюры с описанием усовершенствованных моделей: самопишущий барометр, аппарат для записи колебаний почвы, а также электрическая машина с возможностью беспроводной передачи сигнала на малые расстояния. То, что в Европе именуют последним словом науки. Ежели изволите заинтересоваться, оригиналы могут быть доставлены сюда нарочным в течение двух недель.

Горяинов взял серо-голубой конверт двумя пальцами, как берут музейную бабочку, и, не заглядывая внутрь, сунул его в боковой карман сюртука.

— Посмотрим, — проронил он, и я впервые услышал в его голосе живую нотку. — Германская механика, говорите? Нынче все помешались на электричестве, но воображения у них маловато. Знаете ли вы, что в моей усадьбе стоит голландский планетарий, который я сам переделал под модель движения кометы тысяча восемьсот восемьдесят второго года? Вот там — механика. А то, что нынче шлют из Берлина, — просто жестяные игрушки.

Табачный господин заулыбался, но как-то криво, будто его уличили в подделке. Сычев же, напротив, слушал с видом живейшего участия, чуть склонив голову, и конверт его все еще был в руке, прижат к груди, как орденская колодка.

— Вы совершенно правы, Лев Игнатьевич, — вставил он с той особой, обволакивающей интонацией, которая у него появлялась, когда он хотел залезть человеку в душу без мыла. — Нынешняя наука слишком торопится.

Быстрый переход