|
— Это сын покойного Ильи Голенева! Присяжного поверенного! Того самого! Человека, который спас мое имение от сущих проходимцев! А вы его — вон! В шею! Да за такое ваш голова перед всем уездом краснеть должен!
Он схватил меня за рукав и, не обращая внимания на растерянное лицо городского головы, потащил обратно в залу, к столу. Швейцар, оставшийся у двери, только развел руками. Гости расступились, и я, как под конвоем, но уже почетным, проследовал за ним.
— Вы, должно быть, меня не помните, юноша! — дребезжал мне в ухо мой провожатый. — Да и я в последний раз видел вас еще до гимназии, когда вы были пухлощеким, но очень серьезным мальчиком. Но сейчас вы стали удивительно похожи на своего отца. Особенно в этом сюртуке. Вы же знаете, что ваш отец выступал в суде непременно в зеленом? Ах да, я Ветренников, Платон Ильич. Уездный предводитель дворянства.
Он довел меня до стола, сунул мне в руку бокал с глинтвейном, который кто-то успел наполнить заново, и принялся накладывать на мою тарелку все подряд — печенье, расстегай, кусок заливной рыбы. При этом он беспрерывно говорил, перескакивая с одного на другое:
— Отец твой, покойник, святая душа, вытащил меня из такой передряги, из какой только Господь и может вытащить! Я, понимаешь ли, купил имение под Сосновкой, а там, оказывается, давно сидели проходимцы, подделали купчую, наклеили фальшивую печать, хотели меня пустить по миру. И что ты думаешь? Твой отец, тогда еще молодой поверенный, явился в суд с лупой! С лупой, голубчик мой! И доказал, что печать на купчей поддельная, потому что у настоящей гербовой печати, видишь ли, орел держит скипетр в правой лапе, а у фальшивой — в левой! Это же надо такое разглядеть!
Вокруг уже начал собираться кружочек: дамы вытягивали шеи, чиновники важно кивали, кто-то качал головой. Веретенников, воодушевленный вниманием, продолжал:
— А потом эти мерзавцы подкупили писаря, чтобы тот подменил дело! Да только твой отец, упокой Господь его душу, переписал все бумаги заранее и спрятал копии за иконой в своей конторе! За иконой! Представляете? Оттого и говорят, что правда за святыми образами прячется! И ведь нашел, нашел он их, когда писарь уже потирал руки! Так и спас меня от разорения.
Он все говорил, размахивая вилкой, и кусочки заливного разлетались в стороны. Гости делали вид, что слушают, но многие переглядывались с улыбками.
Кто-то из толпы, дородный купец с золотой цепью на животе, важно произнес:
— Голенев? Как же, как же. Это тот самый Голенев, что вел дело о фальшивых векселях у купца Селиванова? Помню, шуму было на всю губернию.
— Именно! — вскричал Веретенников, тыча в купца пальцем. — Именно тот! Илья Аркадьевич! А это его сын, Аркадий Ильич. Я его еще мальчонкой на коленях держал! Он, помнится, все с часами моими играл, хотел разобрать, шельмец! — старик вдруг подмигнул мне, и в его безумных глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Весь в отца. Тот тоже во всем докапывался до винтика.
Вокруг заулыбались. Городской голова, все это время стоявший рядом с кислой миной, наконец выдавил:
— Ну, раз Платон Ильич ручается, то, конечно, никакого злого умысла в падении вашем не было. Ступайте, юноша, но впредь будьте осторожнее.
Он отступил, явно недовольный, но не решавшийся спорить с предводителем дворянства.
Я посмотрел в то место, где раньше видел Сычева. Его не было. Он либо покинул зал вовсе, либо все еще где-то здесь, просто получше спрятался. Что ж, тем лучше.
Я впервые оказался среди людей, которые знали моего отца.
Те самые, от которых меня держали в изоляции. И сейчас у меня есть возможность если не свести с ними близкое знакомство, то по крайней мере просто обменяться контактами.
Сычев все видел. Я упал. Не сказал про него ни слова. |