|
— Ваши приглашения, господа?
Голос у него был низкий, с хрипотцой, но не злой, а скорее ленивый, как у человека, который уверен, что никто без позволения через него не пройдет.
Сычев, к которому вернулась его самоуверенность, не сбавляя шага, остановился вплотную к его груди и поднял на него взгляд с видом человека, которому смертельно скучно от всего этого порядка. Он чуть склонил голову и мягко, но внятно произнес:
— Канцелярия губернского филантропического общества. К его высокородию Горяинову Льву Игнатьевичу. Срочный пакет, требующий личного вручения.
И он чуть приподнял конверт. Свет фонаря упал на печати, и они тускло блеснули. Если не разглядывать, что за герб на них оттиснут, то выглядел весь этот антураж весьма солидно.
Швейцар нахмурил кустистые брови. Ручища не опустилась. Он покосился на конверт, потом на меня и проговорил с сомнением:
— Прием уже начался. Их высокородие изволят быть в зале. Не положено беспокоить. Оставьте пакет, передадим.
— Не положено, — согласился Сычев скучающе, — когда пакет от просителя. А это от общества, председатель коего лично шлет уверение в почтении и ждет расписку в получении собственноручную. Ты, братец, хочешь, чтобы господин Горяинов узнал, что его корреспонденция легла на подоконник у швейцара? — он понизил голос, но не до шепота, а до доверительной, почти интимной ноты. — Скажут, швейцар в управе своевольничает, задерживает казенные бумаги. А ведь ты у городского головы не первый год?
Швейцар моргнул, и в его лице что-то дрогнуло. Он представил, должно быть, как его, отставного фельдфебеля, отчитывают перед всей управой за то, что не пропустил человека с печатями. Он переступил с ноги на ногу, шумно выдохнул носом и, наконец, медленно, словно через силу, опустил руку.
— Письмоводитель со мной, — добавил Сычев уже на ходу, не оборачиваясь, и толкнул дверь.
В залу мы вошли в тот самый миг, когда кто-то ударил в ладоши и накрыл бокал ладонью, чтобы не звенел.
Торжество было в разгаре. Зала губернского присутствия, обычно холодная и пустая, теперь гудела, как улей. Вдоль стен, оклеенных темно-малиновыми обоями с выцветшими золотыми полосами, стояли венские стулья, набранные со всего города, и на них сидели дамы в темных шелках и старомодных чепцах. Мужчины толпились у длинного стола, накрытого белой, не слишком свежей скатертью, на которой высились блюда с заливной стерлядью, расстегаями и целая горка селедки, утыканная луковыми перьями. Посредине, в серебряной миске, дымился глинтвейн, и его пряный, винный запах мешался с ароматом помады, одеколона, нафталина и нагретых тел, толкавшихся в тесноте.
Керосиновые лампы под матовыми абажурами горели вполнакала, и оттого лица у всех были желтоватые, теплые, как на плохом дагерротипе. Пахло топленым маслом, табачным дымом, уксусной заправкой и чуть-чуть — мокрыми шинелями, что сохли в передней.
Сычев скользнул вдоль стены, увлекая меня за портьеру у печи. Отсюда зала была как на ладони.
Гости были заняты делом, ради которого только и устраиваются такие приемы в глуши: ели, пили, разглядывали друг друга и обсуждали чужие дела. Кружок у окна, где стоял судья с багровым лицом и бакенбардами, хохотал над какой-то историей. Дородный купец с медалью на шее доказывал что-то исправнику, тыкая пальцем в блюдо с балыком. Две барышни в кисейных воротничках обмахивались веерами и стреляли глазами в сторону молодого чиновника в мундире, который делал вид, что поглощен чтением чужой звездной карты, висевшей на стене.
Но среди всех сразу выделялся он — сам Лев Игнатович Горяинов. Он стоял под портретом какого-то давно забытого губернатора, прямой, как жердь, в черном сюртуке, сидевшем на нем не по моде, а по-походному, как мундир ученой экспедиции. Бакенбарды его были приглажены, но все равно топорщились у висков. |