Вытирая руки вафельным полотенцем, он подошел к тележке, склонился над лицом человека.

— Ну что? Балдеешь?

Голый человек уже лежал тихо, только дышал часто и глубоко. На его щеках проступил румянец, глаза заблестели.

Кочин тоже подошел к раненому.

— Обезболили?

— Морфий, — ответил врач. — На время отделили его душу от тела. И вы видите — он счастлив. Наше тело, этот фантик для души — отвратительная вещь… Спрашивайте, Евгений Петрович, он все понимает.

Кочин склонился над влажными глазами.

— Кузьменко, ты можешь ответить, как вы оказались в Нангархаре?

Человек, не сводя глаз с Кочина, едва заметно шевельнул плечом. Губы его дрогнули.

— Не знаю…

— Как не знаешь, Кузьменко? Ты помнишь — вы доски везли на седьмой километр? Помнишь это?

Человек кивнул:

— Мы везли доски… на седьмой…

— Да-да, — торопился Кочин, боясь, как бы Кузьменко не потерял сознание, не уснул. — Но вы оказались в Нангархаре, вас обстреляли… Помнишь? Зачем вы поехали в Нангархар, Кузьменко?

— Не знаю, мы долго ехали…

— Как долго?

— Час… Даже больше.

— До седьмого километра ехать двадцать минут, Кузьменко!

— Прапорщик спрашивал, как доехать до «точки»… перед мостом, где развилка… Потом еще раз…

— У кого спрашивал? Он что, не знал маршрута?

— Такси там было… Желтая «Тойота»… А потом еще минут сорок… Они из гранатометов лупили… Ребята вылезали из кабин, чтоб не сгореть… Чумак и Колыбаев босиком были.

Кузьменко говорил все тише, зрачки плыли под веки. Он, наверное, уже не видел офицера. «Единственный свидетель», — подумал Кочин.

Врач встал рядом с командиром полка, сунул руки в широченные карманы белого халата. «Свидание закончено», — понял Кочин.

— Завтра он будет отходить от наркоза. Зайдите послезавтра, Евгений Петрович, может быть, он что-нибудь еще вспомнит.

Гешка вышел на улицу, прошаркал к «уазику», остановился у дверцы. Кочин видел только его спину. Водитель завел мотор. Гешка слабо потянул на себя дверцу, но та не открылась.

— Пройдись пешком, — сказал ему Кочин.

— А кто это, Евгений Петрович?

— Рядовой Кузьменко, водитель из разведроты, в которой, кстати, тебе служить, — Кочин мельком взглянул на Гешку. Тот, покусывая спичку, кивал головой. На лице — растерянность, но не страх. Повернулся и поплелся в тень модуля.

«Зачем я это сделал? — подумал Кочин. — Успеет еще насмотреться до блевотины…»

Гешка ковылял по вмятинам пыльной дороги и вспоминал Сидельникова, как волок его по наждачной поверхности ледника Инэ, оставляя за собой темно-красную маслянистую нить. «Бедные мы, бедные», — думал он.

«Уазик» обогнал его, обдав горячей пылью.

Афганистан тоже иногда кажется тесным. Прапорщик Гурули, нависая над Гешкой как высохшая сосна, прогремел:

— Ростовцев! Что ж ты мне не сказал, что в Сачхере родился? Ты ж мой зема!

И с размаху врезал ему кулаком по плечу, что, должно быть, означало хорошее к нему расположение.

Витя Гурули был заметной фигурой в разведроте. Сильный и жестокий, будто специально созданный для войны, прапорщик начисто был лишен чувства страха. Из-за этого он достаточно уютно чувствовал себя в Афганистане, но не всегда ладил с непосредственным начальником.