— Ну, что ты, миленький, что с тобой? — Кузьма Ерофеич услышал над собой участливый голос Веры. Он открыл глаза и увидел, что девушка наклонилась над ним с кружкой холодной воды и, чуть не плача, брызгает ему в лицо.

— Ничего, это пройдёт, — слабым голосом ответил Кузьма Ерофеич, — просто что-то в глазах потемнело…

Губы Веры нежно прикрыли ему рот, а её безумно ласковые руки…

— Кто женщина? Я женщина, или она женщина? — подумал Кузьма Ерофеич, уже с какой-то обречённостью. С третьими петухами чары старой колдуньи перестали оказывать своё зловредное действие, и Вера уснула, оставив, наконец, в покое полурастерзанного Кузьму Ерофеича. Он тоже спал, и ему снилась армия, Курильские острова, где он служил, и где на сотни километров не было ни одной женщины. Проснувшись поздно утром, Кузьма Ерофеич потянул на себя простыню и прикрыл свой бездыханный срам. Вера хлопотала на кухне, пела популярную детскую песенку «Лучше хором, лучше — хором!». Аппетитно пахло жареной картошкой и салатом из огурцов. Перебирая в памяти подробности своего ночного подвига, Кузьма Ерофеич вдруг со всей ясностью представил, что ему, в его положении, теперь и на улице показаться нельзя. К великому своему стыду и страху, он вдруг обнаружил, что женщины перестали его интересовать. Уже сейчас, точно, всё село об этом знает, хотя, он уверен, Вера никому ничего не рассказывала, и даже из дому ещё не выходила. Может, и вправду на неё жениться? А там уже — обратиться к врачам… В сельсовете их расписали за каких-нибудь десять-пятнадцать минут. Вера была в светлом платье с небольшим вырезом, в белых туфельках. На Кузьме Ерофеиче ладно сидел его вчерашний костюм. Чистая, гладко отутюженная, рубашка, И все пуговицы на рубашке и костюме были пришиты крепко-накрепко тонкими руками рыженькой девушки Веры, которая в это утро выглядела необыкновенно красивой.

Мера любви

Я любил тебя. Любил пылко, страстно, сильно. Так не любят. Так не хотят. Это была болезнь. Я так хотел, чтобы ты мне изменила. Изменила. Изменила. Изменила. Потому что я сильно и страстно любил тебя. А так нельзя. От женщины можно сбежать, когда она тебе изменит. Когда изменяет. Замечательный повод! Не подошли характерами. Наскучили тела. С другим, наверное, интереснее. Как узнать, если не попробовать, как с другим? Я тебя любил. И у меня не было выхода. Уйти, бросить, самому переключиться на какую-то другую женщину, я не мог. Я знал, что это получится у тебя. У тебя получилось. И так здорово, что даже я не ожидал. Это была и не измена вовсе. У тебя с ним ничего не было. Если не считать… Да, если этого не считать, то ничего, конечно, не было. И ты ему рассказала, как любишь меня. Единственного своего и неповторимого. Неповторяемого. Если не считать, то это была и не измена вовсе. А, впрочем, что нас связывало? Чем мы были обязаны друг другу? Встретясь — шутили. Шутя целовалися. Ничем не обязаны. В мире каждую секунду рождаются и гибнут тысячи связей. Шутя, ты рассказала мне про эту свою почти не связь. Взахлёб, с восторгом и радостью, как только можно рассказывать самому близкому человеку. Я не упал, не умер. Со мной не случилось истерики. В конце концов, я сам этого хотел. Во рту что-то пересохло. Почему не попить водички? Воды целый графин. Я сам этого хотел. Я представлял, как мне будет легко. И руки и ноги развязаны. То было какое-то чувство вины: обманул — и не женюсь. Ну, в конечном счёте, всё равно выходит, что обманул. А тут — прекрасный случай: вот видишь, сама виновата. Ай-ай-ай, какая бессовестная! И у меня и руки и ноги развязаны. И никакого чувства вины. Но я тебя любил. Оказалось, что любил, даже с развязанными ногами. Как бы я ни прятал, как бы ни скрывал это от самого себя, я любил тебя.