|
— Нет, месье. — Действительно, — продолжал с глубоким презрением солдат, — вы от стыда опустили глаза, когда в битве под Лейпцигом сражались на стороне русских против французов и когда генерал Симон, покрытый ранами, ответил вам, отказываясь отдать свою шпагу предателю: «Я изменнику своей шпаги не отдам», и, дотащившись до русского солдата, отдал ему свое оружие… Рядом с генералом Симоном лежал раненый солдат… это был я! — Но что же вам здесь нужно, наконец? — воскликнул отец д'Эгриньи, еле сдерживаясь. — Я пришел сорвать с вас личину, подлый и отвратительный священник! Вы настолько же гнусны, насколько Габриель благороден и всеми благословляем. — Милостивый государь!! — крикнул побледневший от гнева и ярости д'Эгриньи. — Я вам повторяю, что вы подлец, — продолжал, возвысив голос, Дагобер. — Чтобы отнять наследство у дочерей генерала Симона, у мадемуазель де Кардовилль и Габриеля, вы решились на самые гнусные средства. — Что вы говорите? — воскликнул Габриель. — Дочери генерала Симона… — Они твои родственницы, мой дорогой, так же как и достойная мадемуазель де Кардовилль, благодетельница Агриколя… Да… И этот клерикал, — прибавил солдат, указывая на д'Эгриньи, — запер одну из них в доме умалишенных, выдав за сумасшедшую… а сирот запрятал в монастырь… Я Думал, что и тебе они помешают явиться сюда сегодня утром… Но ты здесь, и я не опоздал. Раньше я сюда попасть не мог из-за этой раны: столько из неё крови вытекло, что все утро у меня были обмороки. — В самом деле, вы ранены, — с беспокойством заметил Габриель. — Я и не заметил, что у вас рука на перевязи… Каким образом вас ранили? Дагобер отвечал уклончиво, заметив знаки Агриколя: — Это ничего… последствия падения… Но я здесь теперь, и немало подлостей будет открыто… Трудно описать различные чувства действующих лиц этой сцены при угрожающих словах Дагобера: тут были и любопытство, и страх, и удивление, и беспокойство, но всех более поражен был Габриель. Ангельские черты его лица исказились, колени дрожали. Открытие Дагобера поразило его как молнией; узнав, что были ещё другие наследники, он сперва не мог вымолвить ни слова, а потом с отчаянием воскликнул: — Боже мой… Боже… и я… я являюсь виновником ограбления этой семьи! — Ты, брат мой? — спросил Агриколь. — Но разве тебя они хотели тоже ограбить? — прибавил Дагобер. — В завещании было сказано, — с возрастающей тоской продолжал Габриель, — что наследство принадлежит тем из наследников, кто будет здесь раньше полудня… — Ну так что же? — спросил Дагобер, встревоженный волнением молодого священника. — Двенадцать часов пробило, — продолжал тот. — Из всех наследников я был здесь один… понимаете?.. срок прошел… и я один являюсь наследником из всей семьи. — Ты? — захлебываясь от радости, сказал Дагобер. — Ты, мой славный мальчик?! Тогда все спасено! — Да… но… — Конечно, — перебил его солдат, — я знаю тебя… ты поделишься со всеми! — Но я все уже отдал… и отдал безвозвратно! — с отчаянием выкрикнул Габриель. |
