Что покажется великолепным одним, других заставит
хохотать во все горло. Так все на свете! Одно только достоверно,
что ваш дневник наделает шума; за это уж мы ручаемся.
Так как вы способны скрыться от триумфа, а у вас кроме
лохмотьев ничего не было, когда вас приняли из жалости в этот дом,
где вы вздумали властвовать и разыгрывать даму, что по многим
причинам вовсе не пристало вашей фигуре, то вам дарят пятьсот
франков в виде платы за бумагу. Если вы вздумаете скромничать и
избегать поздравлений, которыми вас будут осыпать с завтрашнего
дня, так как ваш дневник уже пущен в ход, то по крайней мере на
первое время вы не останетесь совсем без средств.
Один из ваших собратьев,
_Действительный_ горбун».
Грубо насмешливый и дерзкий тон был рассчитан с дьявольским
искусством, чтобы письмо можно было принять за сочинение какого-
нибудь лакея, завидующего положению Горбуньи в доме. Действие
письма было как раз то, на какое и рассчитывали.
— О Боже мой! — только и могла выговорить бедняжка в ужасе.
Если читатель вспомнит, в каких страстных выражениях изливала
свою любовь к приемному брату несчастная девушка, если вспомнит,
как часто она там упоминала о ранах, наносимых ей бессознательно
Агриколем, если примет во внимание её страх показаться смешной, то
безумное отчаяние, овладевшее бедняжкой после чтения подлого
письма, будет вполне понятно. Горбунья ни минуты не подумала о тех
благородных словах, о тех трогательных рассказах, которые содержал
её дневник, и единственная её мысль, как молнией поразившая ум
несчастной, заключалась в том, что завтра и Агриколь, и
мадемуазель де Кардовилль, и дерзкая и насмешливая толпа будут
знать о её любви, невероятно смехотворной любви, после чего она
asder уничтожена стыдом и горем. Горбунья склонилась под этим
неожиданным оглушительным ударом и несколько времени оставалась
совершенно уничтоженной и неподвижной.
Но постепенно к ней вернулись сознание и вместе с этим
чувство тяготевшей над ней необходимости действовать немедленно,
не теряя времени. Надо было покинуть этот гостеприимный дом, в
котором она нашла было убежище после всех несчастий. Пугливая
застенчивость и исключительная чувствительность не позволили ей ни
минуты дольше оставаться там, где открыли её душевные тайны и
сделали их жертвой насмешек и презрения. Ей и в голову не пришло
искать правосудия или мести у мадемуазель де Кардовилль. Вносить
смуту и беспокойство в её дом, покидая его навсегда, она сочла бы
неблагодарностью со своей стороны. Она даже не старалась угадать,
кто совершил гнусную кражу и кто был автором оскорбительного
письма… Зачем ей все это, если она решила бежать от унижений,
которыми, ей угрожали!
Ей смутно казалось (чего и желали достичь), что письмо было
делом рук кого-нибудь из прислуги, завидовавшей тому вниманию, с
каким Адриенна относилась к Горбунье. Тем больнее было думать, что
интимно-скорбные страницы, начертанные кровью её сердца, которых
она не решилась бы открыть самой нежнейшей и снисходительной из
матерей, эти страницы, отражавшие с жестокой точностью тысячи
тайных ран её измученной души, станут или уже стали в данную
минуту предметом насмешек и плоских шуток лакеев.
Приложенные деньги и тот грубый способ, каким они были даны,
ещё больше укрепляли Горбунью в её подозрениях. Видимо, боялись,
чтобы страх нищеты не удержал её от бегства из дома.
С обычной спокойной безропотностью она решила, как ей нужно
поступить… Она встала; её блестящие глаза были теперь совершенно
сухи; со вчерашнего вечера она слишком много плакала. |