|
— Господин аббат, на кресле его будет удобнее нести, чем на руках, — предложила Цыбуля. — Хотите, я пойду поищу носилки в больнице? — сказал другой из толпы. — Господин аббат, я вас заменю: тело слишком тяжело для вас. — Не трудитесь, пожалуйста, — прибавил один силач, почтительно приближаясь к миссионеру. — Я его понесу сам. — Не сбегать ли мне поискать карету, господин аббат? — сказал отчаянный гамен, приподнимая свою греческую шапочку. — Ты хорошо придумал, — сказал каменолом. — Беги скорее, малыш. — Но сперва спроси у господина аббата, хочет ли он, чтобы ты бежал за каретой, — сказала Цыбуля. — Это верно, — подхватил один из присутствующих. — Мы здесь в церкви, и господин аббат должен распоряжаться. Он у себя. — Да, да, идите скорее, дитя мое, — сказал Габриель услужливому гамену. В то время как он проходил через толпу, чей-то голос произнес: — У меня есть бутылка с водкой; может быть, она пригодится? — Конечно, — живо отвечал Габриель. — Давайте её, давайте. Мы разотрем виски больного и дадим ему понюхать спирта. — Давайте бутылку, — кричала Цыбуля, — а главное не суйте в неё нос! Бутылка, переходя осторожно из рук в руки, в целости и сохранности дошла до Габриеля. В ожидании кареты отца д'Эгриньи посадили на стул, в то время как многие по доброй воле заботливо поддерживали иезуита, миссионер давал ему нюхать водку. Через несколько минут крепкий напиток благотворно подействовал на иезуита: он сделал несколько движений, и глубокий вздох приподнял сдавленную грудь. — Он спасен, он будет жить, братья мои! — закричал Габриель торжествующим голосом. — Он будет жить! — А! Тем лучше, — сказали многие голоса. — О да! Тем лучше, братья мои, — повторил Габриель, — потому что вы, вместо того чтобы терзаться угрызениями совести, будете вспоминать о справедливом и трогательном поступке. Говоря это, Габриель склонил колени, и все благоговейно последовали его примеру, — так были могущественны простые, убежденные слова. В эту минуту странный случай усилил величие этой сцены. Мы говорили, что за несколько минут до того, как компания каменолома вторглась в церковь, многие служители, находившиеся там, попрятались. Двое из них забрались в орган и, скрываясь в этом убежище, невидимо присутствовали при происходившей сцене. Один из них был молодой человек, которому поручено было содержать в порядке орган; он был хороший музыкант и мог на нем играть. Глубоко тронутый неожиданной развязкой этой сцены, такой трагической поначалу, молодой человек, уступая порыву при виде коленопреклоненной толпы, не мог удержаться, чтобы не сесть за орган. И тогда что-то вроде гармоничного вздоха, сперва почти неуловимого, точно испускаемого самим огромным собором, нечто нежное, как Божественное дыхание, и легкое, как дым благовонного ладана, — поднялось и растаяло в звучных сводах. Мало-помалу эти слабые и нежные аккорды, все столь же неопределенные, перешли в неизъяснимо прелестную мелодию, религиозную, меланхолическую и bleqre с тем нежную, которая поднималась к небесам, как песнь благодарности и любви. |
