|
— Преподобный и дорогой отец мой, как вы себя чувствуете? — сказал он медовым тоном, которому его итальянский акцент придавал ещё более лицемерный оттенок. Роден сделал вид, что ничего не слышит, шумно вздохнул и ничего не ответил. Кардинал, не без дрожи, хотя был в перчатках, взял руку иезуита и слегка её пожал, повторяя громче: — Мой преподобный и дорогой отец, как вы себя чувствуете? Ответьте мне, умоляю вас. Роден не мог удержаться от жеста гневного нетерпения, но продолжал молчать. Однако кардинал был не такой человек, чтоб отступиться из-за подобной малости. Он снова и посильнее потряс руку иезуита, с флегматичным упрямством, которое могло вывести из себя самого терпеливого человека на свете. — Мой преподобный и дорогой отец, так как вы не спите, то выслушайте меня, прошу вас. Раздраженный болезнью, приведенный в ярость упорством прелата, Роден быстро повернулся, устремил на итальянца горевшие мрачным огнем глаза и с горечью воскликнул, кривя в насмешливую улыбку губы: — Вам, верно, очень хочется, монсиньор, видеть меня набальзамированным и выставленным на катафалке с горящими свечами, как вы только что говорили, если вы пришли меня мучить и ускорять конец моей агонии? — Я, дорогой отец! Великий Боже, что вы говорите? — и кардинал воздел руки к небу, как бы призывая его в свидетели нежного участия, какое он питал к иезуиту. — Я говорю то, что сейчас слышал: перегородка ведь очень тонка, — с удвоенной горечью произнес Роден. — Если вы хотите сказать, что я от всей глубины души желаю вам христианской примерной кончины… О! Вы не ошибаетесь, мой дорогой отец: мне было бы очень приятно видеть вас после вашей благочестивой жизни предметом поклонения всех верных… — А я вам скажу, монсиньор, — выкрикнул Роден слабым, прерывистым голосом, — что выражать такие желания у постели безнадежно больного более чем жестоко!.. И берегитесь, — продолжал он, несмотря на свою слабость, — если мне будут надоедать, мучить, не давать покоя, — я умру совсем не христианским образом, предупреждаю вас, и никому не придется использовать мою кончину в своих целях. Эта гневная вспышка утомила Родена. Он уронил голову на подушки и отер запекшиеся губы платком. — Ну, полно, полно, успокойтесь, дорогой отец, — продолжал кардинал с ласковым видом. — Не питайте таких мрачных мыслей. Несомненно, провидение имеет на вас великие виды, потому что оно избавило вас от такой страшной опасности. Будем надеяться, что оно избавит вас и от беды, которая грозит вам сейчас. Роден, повернувшись к стене, ответил хриплым ворчанием. Прелат невозмутимо продолжал: — И оно не ограничилось вашим спасением, дорогой отец, — оно проявило свое могущество ещё в ином отношении… То, что я буду вам говорить, весьма важно… Слушайте же меня внимательно. Роден, не оборачиваясь, сказал горьким, гневным тоном, выражавшим искреннее страдание: — Они хотят… моей смерти… у меня грудь в огне… голова разбита… а они безжалостны… О, я страдаю как осужденный… на вечные муки… — Уже?. |
