|
Секретарь пошел посмотреть, кто стучится, и через несколько минут вернулся с двумя письмами в руках. — Княгиня воспользовалась отправкой сюда нарочного, чтобы послать… — Давайте скорее письмо княгини, — перебил его хозяин, не d`b` докончить, — наконец-то я получу известия о матери! — прибавил он. Едва прочитав несколько строчек, он страшно побледнел. На его лице выразились глубокое и горестное изумление и раздирающая скорбь. — Матушка! О Боже! Моя мать! — воскликнул он. — Произошло какое-нибудь несчастье? — обеспокоенно спросил Роден, вставая при восклицании хозяина. — Надежды на её выздоровление оказались ложными, — с унынием ответил тот. — Теперь состояние безнадежно. Впрочем, врач предполагает, что мое присутствие может её спасти, так как она меня постоянно призывает. Она хочет видеть меня в последний раз, чтобы умереть спокойно. Конечно, это желание свято, не исполнить его — значить стать матереубийцей… Только бы вовремя поспеть: ведь до имения княгини два дня безостановочной езды. — Какое несчастье! — сказал Роден, всплеснув руками и возведя глаза к небу. Хозяин быстро позвонил и сказал пожилому слуге, открывшему дверь: — Уложите сейчас же в ящик кареты самое необходимое. Пусть привратник на извозчике спешит за почтовыми лошадьми. Я должен уехать не позже чем через час. Слуга торопливо вышел. — Матушка!.. матушка!.. Не видеть тебя больше… это было бы ужасно! — воскликнул начальник Родена, падая на стул и в отчаянии закрывая лицо руками. Горе было вполне искренно. Он нежно любил свою мать. Святое чувство оставалось неизменным и чистым в течение всей его полной треволнений, а подчас преступной жизни. Через несколько минут Роден рискнул ему напомнить о втором письме. — Его только что принесли от господина Дюплесси. Дело очень важное и спешное… — Прочтите и ответьте сами… я ничего не могу теперь сообразить. — Это письмо строго конфиденциальное, — отвечал Роден, подавая его хозяину, — я не могу его вскрыть… Видите, знак на конверте… При взгляде на этот знак на лице начальника Родена появилось выражение почтительного страха. Дрожащей рукой он вскрыл печать. В письме заключалось только несколько слов: «Бросьте все… Не теряйте ни минуты… Выезжайте и являйтесь сюда… Господин Дюплесси вас заменит. Приказания ему посланы». — Великий Боже! — воскликнул он в отчаянии. — Уехать, не повидав матери, — это ужасно… это невозможно… это значит её убить… Да, это будет матереубийство! Пока он это говорил, его взгляд случайно упал на огромный глобус, испещренный красными крестиками. При виде их с этим человеком мгновенно произошло превращение. Казалось, он раскаялся в живости своей реакции и снова сделался спокоен и ровен, хотя на лице его была ещё видна грусть. Он подал письмо секретарю и сказал, подавляя вздох: — Занести за надлежащим номером в реестр. Роден взял письмо, поставил на нем номер и положил в отдельный ящик. |
