— Всё понимаю, братва, — громко сказал Стройка. Он стоял посреди вагона, широко расставив ноги, словно на палубе в штормовую погоду, а большие пальцы засунув за ремень. — Одно мене на ум нейдёт: чего в нашем революционном экипаже забыл этот старый пердун?

Любопытничая, все уставились на Кузьмича. Чалдон, нисколько не смущаясь вниманием малопочтенной публики, продолжал жевать чёрный хлеб, умащая его салом, которое нарезал Алексей. Проглотив и стряхнув с бороды крошки, Исаев поднял глаза на Строюка.

— Слышь, внучек, — медленно проговорил он, усмехаясь, — у тебя со зрением как, всё путём?

— Соколиный глаз! — осклабился ревмат.

Елизар Кузьмич кивнул подбородком на дальнюю стенку вагона, где прямо над печкой был криво наклеен плакат, изображавший буржуя — толстопузого, зубастого и отвратного. Здоровенный красноармеец, выписанный алою краской, с шеей толще головы в «богатырке», поражал толстяка штыком в брюхо, отчего тот скалился на манер акулы и пучил глаза.

— Видишь того, в цилиндре? — сказал Исаев.

— И чё?

— А теперича гляди, что бывает с хамлом. Правый глаз!

Одной рукой подхватив увесистую винтовку, он нажал на курок. Прогрохотал выстрел, и буржуй окривел.

— Намёк понял? — хладнокровно спросил Кузьмич, укладывая «винтарь» на место.

Экипаж уважительно загалдел:

— Здорово шмаляет, старый чёрт!

— Бац — и готово!

Строюк, чувствуя, что выходит из центра внимания, обратил свой критический взор на Алекса.

— А юнга, значит, — протянул он, — из молодых пердунов?

«Лампочка» невозмутимо обтёр нож о кусок хлеба и сказал:

— Левый глаз.

И швырнул нож, почти не замахиваясь. С тупым ударом клинок засел в левом буркале, лишив зрения акулу капитализма. Экипаж притих.

Фон Лампе молча встал, обходя Строюка, приблизился к плакату, расшатал и вытянул нож — тот засел крепко.

Дождавшись, пока Алекс сядет, Кирилл поднялся с места.

— Стройся, Стройка, — усмехнулся он, небрежно сбрасывая на пол ревматовскую кладь. — Во-первых, это моё место, так что вещи в зубы — и ищи себе другой угол…

— Чё за дела?! — взревел ревмат. — А ну, поднял мой сидор!

— Стройка, — мягко сказал Авинов, — щёлкни пальцами.

Стройка, мало понимая, щёлкнул. В то же мгновение напротив его оцепеневшего зрачка зачернело дуло маузера.

— …Во-вторых, — невозмутимо продолжил Кирилл, — никаких остановок и никаких пьянок не будет. Пока что я тут командир. Понятно? Я спросил, — повысил он голос, — тебе понятно?

— П-понятно, — пробормотал Строюк, глядевший в ствол пистолета как зачарованный.

— А если ты или кто другой нарушит мой приказ, того расстреляю на месте, без суда и следствия, — за нарушение революционной дисциплины.

В этот момент поезд тронулся, и ревмат, не удержав равновесия, ляпнулся на пол. Кое-кто заулыбался, но жизнерадостного, животного гоготанья не последовало — экипаж пребывал в растерянности. А помначотдела сунул маузер в кобуру, да и завалился на лежак — до Котласа путь долог…

В Северном трёхречье, там, где сливаются Малая Северная Двина, Вычегда и «большая» Северная Двина, люди селились издавна. Возле устья Вычегды стояло зырянское селение Пырас, где жил-поживал Дзюбас, дед Стефана Пермского. При Алексее Тишайшем то местечко стали прозывать Котласом.