Он просто фанатически защищал свою красивую сестру.
— А теперь я лягу спать, — бубнила Кэтрин. И Камилла знала про это, она писала: «Я же дала обещание…» Но все равно получила подарок — шубу. И Тотти знала, и крепко держала язык за зубами. Теперь и она, Элис, знает. Но это уже неважно, Торпы уезжают.
— Когда она нормальная, она такая же здравомыслящая, как вы и я, — сказала миссис Джоббетт. — Поэтому он держит ее взаперти. В последний раз она долго была нормальной, исчезновение Камиллы Мейсон вызвало этот приступ. Она обожала ту девушку, каждый день писала ей письма. Мисс Мейсон вела себя прекрасно, но исчезла без единого слова.
Значит, та страстная записка — «Я скучаю по тебе» — написана Кэтрин.
— Нет смысла говорить с ней, мисс. Она все равно ничего не поймет.
— Мне очень жаль. Я вспоминаю, как Кэтрин хотелось нарядить Маргарет, будто та была куклой. Я очень сожалею…
Странно, но от прохладной, пахнущей сыростью зелени уверенность Элис исчезла. Она снова возвращалась в неизвестность, ее одолевали дурные предчувствия того дня, когда она впервые появилась на пороге коттеджа, бесполезно стуча в дверь, которую ей никто не открыл. Как она могла поверить, что сейчас Камилла вернулась?
С тех пор как они выехали из Хокитики, Дандас не произнес ни слова. Он вцепился в руль, и его толстые сильные пальцы сжимали его крепче, чем надо. Он гнал машину, и Элис чувствовала, как голова у нее кружится от поворотов.
Она откинулась назад и заставила себя думать о чем-нибудь приятном. Ну, о том времени, когда они плыли на корабле, и после репетиции Феликс вдруг посмотрел на нее и очень ласково сказал:
— Пошли, маленькая Элис.
И они оба знали в тот просветленный миг, что влюблены. Потом о времени, когда она обнаружила Феликса в пустом театре после окончания спектакля, когда немногочисленные зрители разошлись по домам. Он вдруг прижал ее к себе и, поцеловав, сказал: «Мадам, из-за вас я теряю дар речи, и только кровь кипит в моих венах». И у нее возникло ошеломляющее чувство, что это все еще спектакль, и он будет длиться всю жизнь. Потом она вспомнила время, когда дела шли все хуже, и она сидела в маленькой чайной, и ее слезы падали в кофе. А Феликс сказал:
— У тебя очаровательное детское личико, когда ты плачешь.
— О чем ты думаешь? — неожиданно раздался голос Дандаса, бархатный, по-прежнему гипнотизирующий ее.
Элис закрыла глаза.
— Ни о чем особенном.
— Но ты улыбалась.
— Как ты можешь следить за выражением моего лица, если смотришь на дорогу?
Дорога вилась вверх по горе Геркулес с лесистыми склонами.
— Когда мы одолеем этот перевал, остановимся перекусить. Я взял поесть. Ты не ожидала, правда? Разумеется, нет.
— Нет, не ожидала. Я думала, что ты слишком беспокоишься о Маргарет.
— О Маргарет! — вздохнул он. — Надо быть честным. Но я, видимо, не всегда был таким.
Элис почувствовала большое облегчение: его настроение изменилось.
— Как хорошо, Дандас, что ты так думаешь. Ты, конечно, воспринимаешь это иначе. Но девочка выросла и может делать все, что хочет.
Потом она заговорила о другом:
— Завтрак на воздухе — замечательно, но мы же спешим. Разве мы не торопимся увидеть Камиллу?
— Камилла может подождать часок-другой. Мы не позволим ей менять наши планы. А о чем все же ты думала, когда улыбалась?
— Да ни о чем.
— Не о том ли водителе автобуса, таком порывистом симпатичном парне?
Элис почувствовала, как ее щеки порозовели. |