Он навис над Наной и ударил ее в плечо, давая ей понять, что у него на уме.

Паата переводил нам разговор и в то же время не сводил глаз с автоматов, находившихся всего в нескольких сантиметрах от нас.

— Он хочет, чтобы у него взяли интервью, прямо здесь и сейчас. У него есть важное сообщение для его друзей грузин, и он хочет, чтобы его слова были записаны в назидание потомкам.

Ему как-то удавалось говорить настолько спокойно, словно он обсуждал сверхурочные.

Мы втроем наблюдали, как Нана активно жестикулировала, подчеркивая каждым взмахом рук каждое свое слово. Она не отступала.

Все это действо превращалось в занимательное шоу. Даже ребята, охранявшие нас, сомкнулись в круг и прислушивались к каждому слову.

— Он путается, — сказал Паата, когда Акаки еще сильнее повысил тон, — он говорит, что хочет рассказать миру о своей борьбе за свободу и против коррупции. Он говорит, что продолжит эту битву до победного конца — или до тех пор, пока не отправится к Богу.

В его голос вкрались нотки беспокойства.

Чарли кивнул.

— Он знает, что теперь может диктовать свои условия любому старому пердуну в политике. У него есть документы, а Баз уже ничего не сможет возразить по этому поводу.

Я волновался за Нану.

— Почему бы вам, ребята, не дать ему то, что он хочет? Для чего она злит его?

— Она говорит ему, что это отличная идея, но для этого нужно поехать в деревню. Нужно, чтобы его видели на улице, там, где его народ, а не прячущимся в амбаре… Она говорит, что его фильм должен быть эпического масштаба; все остальное не произведет впечатления. А монтаж она сделает, когда вернется в Тбилиси.

— Ага, конечно. Поспорить могу, что он на это не купится.

— Она должна попробовать. — Он вздохнул. — Он нормально обращается с такими, как мы, только до тех пор, пока мы ему нужны. А как только мы перестаем быть ему нужны, или как только мы его чем-то обидим…

— Мы становимся историей?

Паата кивнул.

— Не так давно он перерезал французскую съемочную группу… — Он поднял голову. Он услышал что-то такое, что ему не понравилось. — О, черт… Он говорит о спутниковой антенне. Он знает, что мы можем выбраться отсюда живыми.

Его глаза беспокойно забегали между нами и Наной.

— Она настаивает на том, чтобы снимать в деревне, а не здесь… Она пытается дать нам шанс избежать смерти, я уверен.

Я снова глянул на Акаки. Он стоял с поднятой рукой, готовый снова ударить ее.

— Что он ответил?

— Это неприлично. Извините. — Кровь отхлынула у него от лица. — Она прямо в камеру на прошлой неделе назвала его кровавым варварским подонком…

Голос Пааты совсем сник.

— Протащилась от этого?

Паата печально улыбнулся и кивнул.

Нана отвернулась. Она знала, когда нужно замолчать. Акаки пнул ее на прощание в поясницу. Это уже, должно быть, агония, но она изо всех сил стремилась не показывать этого.

Она прохромала оставшиеся несколько метров до лавки.

— Договор такой… — левая часть ее лица была багрово-красной и распухла, — никаких предварительных записей. Мы вещаем в прямом эфире или он убьет нас всех прямо сейчас. Он хочет сидеть на этой лавке и обратиться не только к соотечественникам грузинам, но и к США тоже, — и он хочет сделать это в прямом эфире. — Ее взгляд был прикован к Паате. — Иди настраивай связь.

Паата заколебался. Он знал, что в ее распоряжении не хватало одной вещи. Я схватил его, когда он встал.

— Не спеши, дружище.

— Нет, — Нана была непреклонна, — включай оборудование и настраивай связь.