Глаза Жислен вдруг сухо блеснули.

 — Нет, не чувствовала. Говоря по правде — совсем наоборот.

 — Ах, Жислен, ты просто прелесть. Ты так со мной искренна.

 Вторая бутылка тоже была пуста; их дружба стала определенно крепче. Самолет, круто накренившись, развернулся, и Жислен поняла, что явно перестаралась с шампанским. Вот в этот самый миг, когда голова у Жислен закружилась от хмеля, Луиза, тоже под хмельком, и совершила роковую ошибку.

 Поддавшись настроению и желанию ощутить себя благодетельницей, а может, из-за неодолимой потребности хотя бы произнести милое ей имя де Бельфора, она придвинулась к Жислен поближе и порывисто сжала ее руку.

 — Жислен, милочка! Ты как-то обмолвилась, что Жан-Жак… что… словом…

 — Что словом? Да, не дает он мне ни единого су.

 Если б я полагалась на него, мне пришлось бы одеваться в универмаге «Прентан». Я сама все оплачиваю, в том числе и счета от портных.

 Глаза Луизы сделались круглыми от ужаса и сострадания.

 — Взгляни-ка, — Жислен вытянула руку и поиграла на свету перстнем.

 — Чудное колечко. Я давно его у тебя приметила, дорогая…

 — Не мое, дали поносить, — с горечью призналась Жислен. — И другие драгоценности, они ведь мне не принадлежат, почти все.

 — Ах, милая! Это же несправедливо! Послушай-ка лучше, что я тебе скажу. Просто рядом с тобой не оказалось знающего человека. Ты можешь удвоить, утроить свои доходы. Без малейших усилий. Филипп говорит…

 С кокетливой стыдливостью она оборвала себя на половине фразы.

 — Он такой умница, правда, правда. Жислен. С тех пор, как я его слушаюсь… это так забавно. Ты тоже можешь попробовать.

 Жислен пристально на нее посмотрела.

 — Значит, твой советчик Филипп? Филипп де Бельфор? А я думала, Эдуард…

 — Да ну! Эдуард! — Луиза сморщила носик. — Эдуард для подобных вещей слишком щепетилен. Он такой консерватор. В уме ему не откажешь, верно, но у него нет дерзости. А у Филиппа есть.

 Жислен была заинтригована. Луиза придвинулась ближе, к самому ее уху.

 — Представляешь, сто тысяч! — прошептала она и тут же, сияя, откинулась на спинку кресла.

 — Франков? — не очень понимая, о чем речь, переспросила Жислен.

 — Какая ты чудачка, Жислен. Фунтов стерлингов. Благополучно переведены в мой швейцарский банк. Это сумма за два месяца.

 — За два месяца? — У Жислен пересохло в горле.

 — Да, я проверяла, за два месяца, — тут она заговорщицки улыбнулась. — Мне сразу захотелось продать эти акции и заполучить набежавшие проценты, но Филипп не велел. Он предполагает, что стоимость их подскочит еще процентов на двадцать, если не больше. Правда, чудно? Почти никаких усилий — а результат налицо. Понимаешь, что я имею в виду?

 Еще бы не понять. Сто тысяч фунтов. За два месяца. О, Жислен сразу бы нашла им применение. Драгоценности, настоящие, ее собственные… Разъедающая, жгучая обида разлилась внутри; она вдруг поняла, что никогда еще не испытывала к Луизе такой ненависти, как сейчас, когда Луиза решила побыть добренькой. Сто тысяч — приятный пустячок при ее доходах, а сияет, точно сопливая девчонка, выигравшая в грошовой лотерее.

 — Великолепно, просто замечательно, — взяв себя в руки, сказала Жислен. — У тебя есть деньги для подобных экспериментов.