— Неужели не понятно? — и опять гнусная усмешка тронула его губы. — Ведь у нее капиталы, мне такие и не снились…

 «Не в капиталах дело, а в том, что это моя мать», — сразу понял Эдуард.

 — Мы с ней полюбовно договорились, — со скучной миной пояснил де Бельфор. — Шестьдесят на сорок. Шестьдесят процентов прибыли мне, сорок — ей. Ее такой расклад вполне устраивал.

 Эдуарду захотелось хорошенько ему влепить. Схватить бы его за грудки да размазать по стене. Но Эдуард знал: де Бельфор будет только несказанно рад, что ему удалось вывести его из себя. Постояв, он снова вернулся к столу. Поворошил бумаги.

 — Ведь вы знали, что предполагаемая цена отелей скорее всего увеличится; как я понимаю, оттого акции и подскочили.

 — Ну да. Знал. Есть у меня свой человек в «Матесон де Вере». Там все было на мази. Представляю, как они затряслись, когда мы отложили сделку. А когда пронюхали, что им не обломится, ясное дело, курс начал резко падать.

 — Понятно, — Эдуард стиснул зубы и пристально поглядел на де Бельфора. Не может быть. Неужели можно позволить себе то, что посмел сделать этот человек… А как спокоен, какое непробиваемое самодовольство…

 — Вы хоть понимаете, что натворили? — наконец спросил он. — Вы же скомпрометировали мою компанию. Скомпрометировали мою мать, меня. Безнадежно скомпрометировали себя самого. Вы теперь никому не нужны, не только мне. Никому, понимаете?

 — Ну зачем же так трагично? — со сдержанным вызовом отозвался де Бельфор. — Не все такие максималисты. Даже в вашей компании. И представьте, некоторые даже ценят меня. Не я первый грешен. Продажа акций лицами, располагающими конфиденциальной информации, в Англии даже не преследуется законом…

 — Ради бога… — Эдуард в сердцах отшвырнул папку с бумагами. — При чем тут закон. У финансистов все строится на доверии. Разве же это нужно объяснять? Воспользоваться доверием — значит предать. Одно такое предательство — и все летит к черту… — Эдуард умолк.

 На физиономии де Бельфора снова появилась улыбка:

 — Ну да. Слово джентльмена — гарантия. В лондонском Сити любят порассуждать на эти темы, о честности, о доверии… Лично я никогда не верил в эти выдумки. Доверие… Мои контракты строятся отнюдь не на доверии…

 — Но вам-то я доверял, — Эдуард посмотрел в бесцветные глаза. — Да, я недолюбливал вас, сами знаете, наверное. Но я сумел переступить через себя, взялся вам помогать, потому что видел: вы способный, хваткий человек. Вас поддерживали, хорошо платили. У вас было положение, влияние — а то, что у вас тоже имеются некоторые обязательства, — это не приходило в умную вашу голову? Перед компанией, перед коллегами, передо мной? Я вообще не мог представить, чтобы кто-то, окажись он на вашем месте, позволил бы себе нечто подобное…

 — Куда вам… — и опять его губы скривились в этой его усмешечке. — У честных людей воображение не отличается богатством. Надо сказать, честность всегда была вашей ахиллесовой пятой.

 Он точно нанес удар. Задетый за живое, Эдуард отвел глаза. Стало быть он, с его убогим воображением, не в силах постичь природу бесстыдного поступка — пожалуй, в этом есть некая нелицеприятная истина. Его мать выразилась бы примерно так же.

 Взгляд Эдуарда упал на столбцы цифр, разложенные на столе, цифр, кричащих о мошенничестве. И такая вдруг на него накатила безысходность.