— Андрей Васильевич, Андрюша. — Старый граф обнял меня и трижды расцеловал. — Проходи, дорогой, проходи. Вот познакомлю вас к обоюдному удовольствию. Прошу, господа, подайте друг другу руки.

Неизвестный обладал внушительной внешностью и столь добродушным лицом, что захотелось немедленно вычеркнуть из числа смертных грехов обжорство. Он протянул мне ладонь с толстыми розовыми пальцами и промолвил:

— Я и репа.

Я оглядел его с удивлением: не пристал ли к нему какой овощ? Такового не обнаружив, пожал незнакомцу руку и сказал:

— Я и я.

Старый граф и его гость рассмеялись какой-то, понятной им двоим шутке, но неизвестный смотрел с таким добродушием, что мне и в голову не пришло обидеться. Александр Сергеевич подвел меня к столу, заваленному ветхими от времени бумагами, судя по виду, извлеченными из какого-то всеми забытого архива.

— Друг мой, представьтесь как следует, — попросил старый граф гостя.

— Яков Иванович Репа, — улыбнулся тот. — Штабс-капитан в отставке.

— Граф Воленский Андрей Васильевич, — ответил я. — Поручик в отставке.

— Присаживайся, Андрюша, присаживайся. — Александр Сергеевич взял меня за руки и потянул вниз.

Я опустился в кресло и навалился грудью на подлокотник, чтобы уменьшить нагрузку на недавние раны.

Старый граф переживал из-за моей размолвки с его сыном и наверняка взялся бы уговаривать помириться, если бы не присутствовавший Яков Иванович. Я любил Александра Сергеевича и простил бы Поло, только чтобы не огорчать его отца.

— Как твои дела? Чем занят? — спросил старый граф.

Я развел руками.

— Послушай, Андрюша, ты мог бы поработать с нами, мы вдвоем не справляемся, — промолвил он, указав на кипы пожелтевших бумаг.

— А что это? — Я насторожился.

— Ты знаешь, голубчик, — вздохнул старый граф, — в петербургских тюрьмах столько народу томится. Почти пять тысяч дел.

— Четыре тысячи восемьсот сорок пять, — уточнил Яков Иванович.

— Многие совершенно безвинные, — продолжил старый граф. — А дела их не рассматриваются годами.

— Ах, так это дела и есть, — догадался я.

Граф Александр Сергеевич занимался ревизией заключенных. А привлекая меня к своему делу, он добивался обходным манером и еще одной цели — примирить меня с Поло: а куда бы я делся, работая в их доме?!

Честно говоря, я и сам не собирался долго дуться на Павла Александровича, но хотел хоть чуть-чуть выдержать характер. А старому графу относительно его занятий решил высказаться начистоту.

— Александр Сергеевич, Яков Иванович, — начал я. — Вы заняты благородным делом, но боюсь, что ваш кропотливый труд пропадет втуне. Сами судите. Сколько невинных человек удастся вам спасти из пяти тысяч несчастных? Десять? Двадцать? Пусть даже сто! А за это время в застенки попадут новые тысячи! Тут, Александр Сергеевич, нужно действовать…

Я хотел сказать «масштабно», но умолк, испугавшись, что произнесенное вслух слово обидит старого графа и штабс-капитана Репу. Они, пожалуй, решат, что я их занятие мышиной возней считаю. И я лишь потряс руками, изобразив, как нужно действовать, и чуть не взвыв от боли, поскольку, лишившись опоры, сполз на иссеченные ягодицы.

— Андрей Васильевич тысячу раз прав, — поддержал меня Яков Иванович. — Он молод, у него полно сил, энергии! Глупо тратить молодость на бумажную волокиту.

Я взглянул на штабс-капитана Репу с благодарностью. А про себя стал прикидывать: сколько же ему лет? Внешность столь представительных господ, как он, зачастую обманчива.