Эви тоже догадалась.

– Сейчас местами поменяются! – крикнула она.

Мы приближались к границе песков. Сендер, ехавший слева, замедлил ход, одновременно черная машина вильнула. Они чуть не столкнулись, но первый водитель вовремя вывернул, и машины поменялись местами.

– Это потому что на той пулемет, – пояснила цыганка то, что я и так понимал. – Сержант этот соображает, а? Решил: чего зря патроны тратить? Лучше поближе подобраться и прямиком в корму…

– Корма вроде как бронированная.

– Ну и че? Что там, три слоя брони?

– Нет, два. И не брони, а жести.

– Ну вот, стало быть, пулемет твою жесть пробьет. А машинный отсек у тебя сзади, сержант это дело скумекал, вот и решил…

Сквозь гудение моторов донесся щелчок выстрела, над черным сендером взвилось облачко дыма, и в раскрытой двери рубки вжикнула пуля. Она впилась в стену, пролетев прямо за моей спиной. Подавшись к штурвалу, я крикнул:

– Дверь закрой!

– Щас, щас… Это сержант по тебе… Метко палит, гад!

Дверь захлопнулась. До границы пустыни осталось всего ничего, но нам от того было не легче. В машинном отсеке под ногами что-то дребезжало и стучало – механики ведь не до конца отремонтировали «Зеб», нельзя его на такой скорости долго гнать, развалится…

Омеговские машины еще приблизились. Те, что ехали по сторонам, находились немного дальше, но черный сендер и самоход разделяло уже всего ничего. Они пока не стреляли, экономили боеприпасы, и правильно. На высокой скорости даже в мой самоход попасть трудно, к тому же мы никуда не денемся. Хотя русло реки недалеко уже. Впереди высились два серых холма – конические горбы из слежавшегося цемента. За ними и находится Карьер. Нам бы только успеть до моста-понтона…

Солдаты нагоняли. На сендере за пулеметом возникла голова, стрелок поправил ленту, сбегающую в железный короб, сгорбился, уперев приклад в плечо, но потом встал прямо – решил обождать еще немного.

Сбоку громыхнуло ружье сержанта, пуля врезалась в стену прямо над черными вихрями цыганки, она присела, ругнулась и погрозила стрелку кулаком. Сержант, восседавший в железном кресле, снова целился в нас.

– Вон! – крикнула Эви. – Слышь, Музыкант! Что это… холмовейник, а?

Левее нашего курса почти на самой границе песков, до которой оставалось всего ничего, высился ржаво-коричневый горб. В глиняной, иссеченной трещинами поверхности поблескивал металл.

– Холмовейник, – согласился я. – Сейчас день, ползуны спят…

– Давай к нему!

– Зачем?

– К нему, говорю! За сколько доедешь? Есть тут динамит у тебя?

– Быстро доедем. Динамита нет.

– Хоть одна шашка завалящая… Нету? Ну ладно, а топлива где отлить с пол-литра? И масла? Ты понял, что я хочу сделать?

– Понял, понял.

Я сказал ей, где все это взять, Эви нагнулась, протягивая руку к пустой пивной бутылке, перекатывающейся по полу рубки – и тут солдаты дали залп.

Соскочив со стула, я растянулся на полу рядом с упавшей цыганкой. Со звоном осыпались оба еще целых стекла – а ведь они обошлись мне в три серебряка каждое! – пули заколотили по доскам, застревая в них или пробивая насквозь.