– Вот же штука какая удивительная, – пробормотала Эви. – Ясно, что после Погибели никто такое не… Неужто предки подобное делать могли?

Я покачал головой:

– Как-то не похоже. Я остатков древней техники много видел, самолетов всяких. Да половина наших машин из старых деталей состоит. Вон даже «Зеб» мой… Совсем это не смахивает на то, что предки делали.

– А вокруг него видишь, что лежит?

Конечно, я видел. Машину окружали разложенные большим аккуратным кругом черепа. Вернее – полукругом, ведь летательный аппарат свалился под стеной. Похожи на человеческие, но слишком маленькие. Вокруг каждого был выложен треугольник из костей.

– Слушай, какие-то мелковатые они, – заметила цыганка.

– Это детские. Или мутантских детенышей.

Она поежилась.

– Так что, пошли, глянем на эту штуку? Видишь, в фонаре там просвет? То ли он разбился при падении, то ли раскрылся…

Цыганка переминалась с ноги на ногу и неуверенно похлопывала по рукояти «шершня».

– Что с тобой? – спросил я, направляясь к аппарату. – Конечно, надо на это поглядеть, а как же?

– Ну да, понятно, – промямлила Эви, шагая за мной. – Но какое-то оно… Какое-то беспокойство вызывает. Неприятная штуковина, ты сам, что ли, не видишь? Вроде овод такой большущий без крыльев… Слепень…

– Чушь, – отрезал я. – Не похоже оно ни на овода, ни на слепня.

– Да-а, а чего ж тады, Музыкантик, ты «шершню» своему курки взвел?

– Машинально.

– Ага, хорошая у тебя машинальность, продуманная.

– Что от меня хочешь? Штука эта вправду как-то так выглядит… угрожающе. И еще… ну… – пытаясь подобрать нужное слово, я щелкнул пальцами.

– Не по-нашенскому, – объявила Эви.

Я кивнул.

– Чуждо, да. Будто не люди ее сделали.

Мы приближались к аппарату. На ходу я обернулся: «Зеб», выглядевший каким-то сиротливым, брошенным, стоял там, где тоннель примыкал к залу. Одна фара под выпуклой решеткой разбита, другая треснула… Эх, досталось ему в последнее время, и, главное, неизвестно, как самоход наверх поднять. Самим-то можно забраться по той штанге-направляющей, которая вдоль скошенной стены к проему тянется, но что с машиной делать?

В зале стояла тишина. Приблизившись к аппарату, мы услышали тихое потрескивание и писк, доносящиеся из кабины под фасетчатым колпаком. Машина, должно быть, свалилась носовой частью книзу – спереди она была раздроблена. В том месте, где серебристое покрытие смялось, из трещин выступили ртутные капли и пузырящаяся металлическая пенка, похожая на серебряное желе, будто внутри аппарата были не механизмы и электроника, а нечто иное, напоминающее скорее внутренности живого существа, чем искусственно созданного устройства.

– Ты видишь? – Эви схватила меня за рукав. – Оно как кровь… нет, как эта… лимфа!

Серебристые капли, падая на бетон, растекались густой зеркальной лужицей, с поверхности которой сочился дымок. Мы подошли ближе. От машины пахло озоном – такой запах бывает после сильной грозы – а еще чем-то… как там выразилась цыганка? Чем-то ненашенским.

– Фонарь не разбился, а открыт-таки, – заметила она.