«Зеб» ехал дальше. Фара иногда принималась мигать, громко жужжа, каждый раз я боялся, что сейчас лампа под разбитым стеклом вырубится, но пока что она горела. Я достал гармошку, когда в голову пришла мелодия. Стал наигрывать… Нет, что-то не то. Прогоревший факел погас, Эви бросила его под колеса, сунула пистолет за ремень и ссутулилась, упершись локтями в колени, подперла кулаками подбородок. Не отпуская штурвал, я прикрыл глаза. Представил себе этот тоннель глубоко под землей, полный застоявшегося воздуха и гулких звуков… Ага! Мелодия возникла будто сама собой, вынырнула из темноты. Я заиграл. Одновременно в голове появились и слова.

Я играл, мысленно декламируя их. Цыганка сначала подняла голову, потом распрямила спину и обернулась, слушая, и когда я закончил, сказала:

– А хорошо получилось! Нет, правда. У тебя талант, Музыкант, недаром тебя так прозвали. Я вот сейчас будто и впрямь этот тоннель увидела.

– Это все потому что, ты на него как раз смотришь, – пояснил я.

– Да ладно, не в том дело! Ты именно… именно музыкой смог картинку создать, никогда б не подумала!

Я скромно молчал.

– Как такое вообще может быть? – продолжала она удивляться. – Ведь слов не было никаких… Как это возможно, чтоб музыкой, ну то есть, будем говорить, звуками всякими бессмысленными, столько этого… смысла передать? Картину целую, и еще настроение… Слушай, а Погибель сможешь так же… ну, изобразить?

– Погибель… – повторил я.

– Ага.

– Для этого надо знать, что оно такое.

– И что же оно, по-твоему, такое?

– В том-то и дело, что не знаю. Я когда-то интересовался ею, но никто толком ничего сказать не мог. Монахи говорят: воинство зла сошлось в последней битве с армией добра…

– Ну, это ерунда, – покачала она головой.

– Не знаю, наверное. Другие что-то про всеобщую войну с использованием каких-то тяжелых ракет рассказывают. Третьи про странных существ, которые вроде как из ниоткуда появились и уничтожили технику предков…

– Ага, так может, эти существа на платформах и летают? – Эви замолчала, когда я поднял руку, показывая вперед. Оглянулась и вскочила, схватившись за пистолет.

С верхней части трубы свешивался слизистый сгусток. Толстый, влажно поблескивающий в свете фары. На нем медленно вспухали и лопались темные пузыри.

– Ой, ё! – Эви подняла «шершень». – Это что за пакость? Инстинкты мне говорят: вроде кто нагадил и прилепил это дело к потолку.

– В тоннелях не бывает потолка, в них своды.

– Да какая разница!

– Не вздумай стрелять в него, – я втянул носом воздух. – Слышишь? Опусти ствол! Оно и так пахнет, а если пуля попадет, вообще развоняется… И неизвестно, что оттуда полезет.

– Полезет? Ты че, думаешь, там внутри есть что-то? Или кто-то?

– Я думаю, это кокон. Главное, чтоб крыша рубки его не зацепила.

Это и не понадобилось – кокон зашевелился сам собой, на конце его лопнул большой пузырь, а потом он раскрылся, будто цветок.

Эви бросилась к рубке, закрыв голову руками. Из кокона выплеснулся темный поток.

Захлопало, зашуршало, и я разглядел сотни черных тел размером с мизинец. Летучие мыши, суматошно взмахивая перепончатыми крыльцами, рванулись во все стороны, некоторые стремительно падали к палубе и тут же взлетали, другие неслись вплотную к верхней части туннеля. Эви заскочила в рубку, пригнулась, глядя в переднее окно. Я присел. Несколько мышей влетели внутрь, одна метнулась к цыганке, ударилась о голову – если б не бандана, запуталась бы в волосах – шмякнулась о стенку и с тонким, едва уловимым писком вылетела наружу.