Она пожала плечами.

– Ну, ты ж сам ее там бросил. А потом, видел, как оно все закрутилось… Зато револьвер на месте, – Эви хлопнула по оружию за ремнем. – Три патрона еще в нем. А у тебя вон «шершни»…

Она замолчала, когда громко застонали задние рессоры. Что-то мелко задребезжало в машинном отсеке, после дизели чихнули пару раз, и один вырубился. Нагнувшись к рулевой стойке, я рванул пусковую рукоять под штурвалом и когда заглохший дизель взревел на всю трубу, громко произнес:

– Пистолетов – два, а патронов к ним у меня всего полтора десятка осталось. Если на нас тут полезет кто-то, из винтовки отстреливаться было бы сподручнее. А в пистолеты патроны от нее не лезут.

Ничего не ответив, Эви закрепила факел на ограждении и достала револьвер. Усевшись на палубу, стянула с головы бандану, постелила перед собой и принялась чистить оружие.

– Слушай, а почему так: я тебе о себе все обсказала, а ты отмалчиваешься? Чем ты раньше занимался? Или всю жизнь в доставщиках? Когда родился, где? Кто родители твои, ну, папаша хотя бы?

Я достал трубку, придерживая штурвал локтем, набил харьковским табаком, раскурил и выпустил струю дыма в потолок.

– Чего молчишь? – спросила Эви.

– Я с Крыма, там жил в Херсон-Граде, а после в племя кочевых мутантов из Донной пустыни попал.

– Что, к людоедам?! – поразилась она. – Ну, это круто! А ты тоже того… человечину ел? И как она на вкус? Говорят, сладковатая…

– Они не были людоедами.

– А-а, – разочарованно протянула Эви. – Жалко. Ну и что еще?

– Да ничего. Пожил у них, потом сюда перебрался.

– А как мутанты обычного человека к себе допустили? Почему… Так, а ну стой.

– Что там? – спросил я, выглядывая в окно рубки.

– Стой, говорю, но фару не гаси. – Она снова повязала косынку на голове. – Дверь там, вот что.

Я скинул куртку, положив руку на ремень, не нашел там «шершень», вспомнил, что отдал пистолеты Эви, чтобы почистила, и пошел в носовую часть. Факел догорел, цыганка взяла новый, спрыгнула, разожгла и показала, куда смотреть.

В железной стенке была овальная дверь с толстой резиновой прокладкой по краю. Прокладка местами потекла, будто ее полили кислотой, дверь перекосило в проеме. Эви снизу глянула на меня. Я пожал плечами.

– Дверь.

– Да ты что? Точно – дверь. Надо ее открыть…

– Попробуй, – сказал я. – Но смотри, как оттуда что-то выскочит.

– Что ж тут может выскочить?

– Не что, а кто. Мутафаг какой-нибудь подземный.

Подняв факел над головой, как дубинку, она подергала ручку, потянула дверь на себя, потом рванула сильнее – безрезультатно. Я полез вниз, но Эви сказала:

– Нет, стой. В рубке монтировка валяется, тащи сюда.

Вернувшись с монтировкой, я бросил ее спутнице. Она передала мне факел, вернула «шершни» и вставила изогнутый конец инструмента в щель.

– Свети получше, Музыкант.

Я поднял факел выше и выставил пистолет.

– Готов? – спросила она.

– Готов, готов. Ломай уже, не топчись там.

Крякнув, Эви навалилась на монтировку. Заскрежетало, подошвы черных ботинок поехали по железу, цыганка наклонилась вперед, нагнула голову. С хрустом дверь вышла из проема, и Эви, не устояв, влетела внутрь.

Донесся звук падения, вскрик. Я перепрыгнул через ограждение, бросив вниз факел. С пистолетом на изготовку нырнул в дверь – и сразу выстрелил по белой фигуре, маячившей в центре помещения.