Пришлось отпустить педаль и повернуть штурвал обратно.

«Зеб» пересек свалку, а преследователи стали объезжать ее, и я выиграл у них немного времени. Правда, ничего толкового не сделал, разве что подвел самоход к берегу, развернул и поставил кормой вплотную к нему. Выйдя из рубки, глянул вверх: склон неровный, земля и камни, кусты, мох. Залезть можно, хотя и трудновато. Впереди поселок, противоположный берег и понтон, влево и вправо уходит русло – холмики, впадины, трещины, норы сурков… и невидимые глазу опасные глубокие каверны под всем этим.

Я встал на носу, положил ствол трехлинейки на ограждение и упер приклад в палубу. Достал револьвер Эви, но передумал и спрятал обратно. Сначала надо из винтовки по ним, а уж когда они совсем близко подкатят, гасить из револьвера. А потом что? Да ничего, на этом все и закончится.

Сендеры обогнули свалку, я уже видел белые бакенбарды сержанта, когда из-за кучи гнилых досок выбежала Эви. Пригнувшись, она рванулась к самоходу, и я схватился за трехлинейку. Сержант развернул пулемет. Выстрелить не успели ни я, ни он: цыганка на бегу пальнула из «шершней»… и попала во вторую машину.

Удивительно, как ей это удается? Кто ее стрелять учил? Сначала она убила Головатого из громоздкого револьвера и сейчас пробила передние колеса сендера.

Машина свернула, пошла юзом и встала, едва не перевернувшись. Эви бежала. Я выпрямился у ограждения, расставив ноги, вжал приклад в плечо и наклонил голову, быстро водя стволом из стороны в сторону, готовый открыть огонь, как только это понадобится.

Сержант выпрямился, проорал что-то, второй сендер и мотоциклетка остановились. Я выстрелил, но сержант успел спрятаться.

Эви не стала пользоваться лестницей – подпрыгнула, вцепившись в ограждение, заскребла ногами по борту и выбралась наверх.

– Эй! – выдохнула она. – Заскучал без меня, доставщик?

Я стоял в той же позе. Омеговцы попрятались за машинами и не высовывались.

Эви поглядела на них, на меня и сказала:

– Наверх лезем. Бросай тачку, Музыкант. Ну, нету другого выхода, пойми ты!

Я молча выцеливал омеговцев. Эви бухнула под ограждение ремень-патронташ с кобурами и двумя «шершнями». Затопали ноги по палубе – она побежала к корме. Зашуршала, осыпаясь, земля, зашелестели заросли на склоне.

Из-за сиденья сендера показалась рука и вцепилась в приклад пулемета. Ствол сдвинулся в мою сторону. Я выстрелил, не попал, но рука исчезла. Я прицелился левее, где двое прячущихся за черным сендером омеговцев приподнялись, вскинув оружие. Одному моя пуля пробила плечо, другой дал короткую очередь из автомата, но промазал и присел обратно.

Опять застучали шаги по палубе.

– Доставщик! – над ухом тяжело задышали. – Ты самый упертый мужик из всех, кого я в жизни встречала! А я много кого встречала, уж поверь!

Взревели три двигателя. Я дернул винтовкой влево, вправо, не зная, в кого палить, выстрелил по одному водителю, промахнулся… Мотоциклетка с черным сендером поехали к «Зебу», возле пулемета стоящей на месте машины снова возникли руки сержанта, мелькнула голова…

Эви размахнулась и бросила бомбу. За миг до этого очередь из пулемета прошила борт прямо под ограждением, и бросок вышел неловкий – железный шар упал слишком близко к самоходу.

Мы ничком повалились на палубу. Русло дрогнуло, земля под «Зебом» просела. Со склона посыпались комья грязи и камешки, стуча, заскакали по палубе.

– Музыкант, ходу отсюда!

Я поднял голову. Машины встали, сержант выпрямился во весь рост позади пулемета, снял пустой короб. Солдат навесил новый, перекинул ленту в приемник.