– Правильно. Вот тебе и жертва, – ногой она выкатила из-под ткани маленький череп. – На полу лежал. А ты и не заметил, да? Слишком много думаешь потому что, думы тебе глаза застят. Так, чем же это дело выколупать… А ну-ка, ну-ка…

Эви вышла наружу, а я присел на корточки возле черепа и потрогал его стволом пистолета. Детский. Или, может, небольшого человекообразного мутанта… нет, скорее все же детский. Я огляделся исподлобья. В башке статуи потрескивало, из нее вылетали искры, рассыпались по полу и гасли. Глухая заброшенная комната, прилепившаяся к бетонному тоннелю под руслом реки, а в комнате этой – идол и детский череп. Неприятное место, зловещее какое-то. Выпрямившись, я пошел вдоль проводов. Они изгибались, уходя за шкаф, и там ныряли в дыру над полом. Темная, узкая, но человек, пожалуй, пролезет.

Раздались шаги, и цыганка вошла в комнату с отверткой, рукоять которой я когда-то для изоляции обмотал веревкой. Присев возле идола, выколупала монету, покатала на ладони и спрятала в карман.

– Целый золотой, Музыкант! Жаль, не московской чеканки, но все равно… Да я теперь, считай, богачка. Ну, почти. Что там?

– Дыра, – пояснил я. – Туда провода уходят. Пролезть в нее можно. Только…

– Только мы туда не полезем, – заключила Эви. – Я хоть думать, как вот ты говоришь, не умею, зато у меня инстинкты женские хорошо развиты. Они мне любые думы заменяют. И они мне говорят: не лезь в эту дыру, сестрица Эви, мертвой станешь.

– Болтовня у тебя хорошо развита, а не инстинкты, – возразил я, поднимая голову. В потолке был люк, когда-то от него шла раздвижная лестница, теперь остались лишь обломки штанг. А сам люк заварен толстой железной решеткой.

– Поболтать я тоже люблю, есть у меня такой инстинкт, – согласилась цыганка. – Называется: инстинкт языкочесания. Но сейчас дело не в этом, а в том, что и там нам не пролезть…

Ее прервал шум за дверью.

Когда мы выскочили наружу, я присел под бортом самохода с факелом и «шершнем» в руках, а Эви спряталась за моей спиной с монтировкой. Тонкий, на грани слышимости, писк, хлопанье над головой…

Переглянувшись, мы сказали одновременно:

– Мыши.

– Летучие, – добавила Эви. Выпрямилась и отерла испарину со лба. – Которые, будем говорить, летают. И пищат, гады. Фух, я аж вспотела…

Хлопанье смолкло, и я полез на палубу.

– А в комнату эту вернуться не хочешь? – спросила цыганка. – Осмотримся, может, еще…

– …Денег найдем, – заключил я, перебираясь через ограждение. – Нет там больше никаких монет. Едем.

– Откуда знаешь, что нет? – спросила она вскоре, когда «Зеб» малым ходом двинулся по трубе. – Это тоже тебе твои думы подсказали?

– А откуда им взяться? Идола поставили не те люди, которые когда-то этот тоннель построили и работали здесь, а кто-то другой, недавно… Ну, относительно недавно. Кто-то, кто тут или где-то неподалеку поселился уже после Погибели. Ну, и с чего бы им монетами разбрасываться? Они золотом своих идолов украшают, а других статуй в той комнате не было.

– Значит, надо еще идолов найти. Есть у тебя патроны к моему револьверу? Нету? Тогда давай мне один «шершень». Хотя оно, конечно, не такая это солидная вещь, как револьвер мой, ну да ладно.

Я отсчитал четыре патрона, дал ей пистолет и добавил:

– Ты палишь не думая, а инстинктивно, сама говорила. На твои инстинкты патронов не напасешься.

Эви зарядила оружие и уселась на носовом ограждении.