Уилкиса, который пришел в ужас оттого, что ему придется лгать о счете в иностранном банке и незаконной торговле, прошиб холодный пот. Он просил сотрудников Hutton освободить его от теста, говоря, что это унизительное принуждение, но получил отказ. Один сотрудник Lazard, нечаянно услышав мольбы Уилкиса, спросил его, почему он так расстроен. «Каждый в чем-нибудь да виноват, – ответил Уилкис. – Каждый что-нибудь да украл». За день до теста Уилкис с головы до ног покрылся зудящими волдырями.

Тем не менее в результате он явился в назначенное время и прошел испытание без всяких осложнений. Типичная для того времени поверхностная экспертиза не содержала вопросов, на которые он не мог бы ответить правдиво. Его спрашивали об употреблении наркотиков, а не об инсайдерской торговле.

В Hutton Уилкис, судя по всему, наконец-то нашел свою нишу. Он чувствовал, что с ним обращаются как со зрелым профессионалом, важным членом команды М&А, который хоть и не является одним из основных «игроков», но неуклонно оттачивает свое мастерство. Стремясь ни в чем не отставать от Ливайна, он отметил переход на новую работу покупкой квартиры на Парк-авеню и снова принялся размышлять над тем, как бы дистанцироваться от лучшего друга.

Ужиная с четой Уилкисов, Ливайн часто и подолгу бубнил, хвастаясь своими подвигами в Drexel, а его жена Лори имела обыкновение мечтательно глядеть куда-то ввысь. Жену Уилкиса эти вечера сводили с ума, и она попросила положить им конец. Кроме того, Уилкис потерял источник в Lazard: Секола закончил свою практику в фирме и осенью того года уехал в Гарвардскую бизнес-школу. «Не подкинете ли мне пару-тройку интересных новостей, пока я буду в бизнес-школе?» – умолял Секола, мечтавший сохранить свою торговлю. Уилкис же не видел шанса завербовать кого-то еще и не хотел ставить под угрозу свою работу в Hutton. Так или иначе, Ливайн отдалялся от него, все больше погружаясь в мир таких денег и удовольствий, о которых Уилкис мог лишь мечтать.

Вскоре после того как Ливайн проработал в Drexel ровно 10 месяцев, у него состоялась первая беседа с Кеем относительно его премии – событие, которое он предвкушал, подсчитывая совокупную прибыль отдела и демонстрируя собственный вклад во все, что только можно. Он не делал секрета из того факта, что размер жалованья имеет для него исключительное значение, часто напоминая Кею о том, что он хочет «стать настолько богатым, насколько это вообще возможно», и «каждый год зарабатывать больше денег, чем в предыдущем». Кей видел в таком отношении одни плюсы, полагая, что оно является наглядным отражением «звездных» качеств в бизнесе М&А. Когда они встретились, Кей проанализировал работу Ливайна в течение года и сказал, что, по его глубокому убеждению, его собеседник является тем человеком, которому «можно смело доверить сделку и не сомневаться в том, что она будет проведена на высшем уровне конфиденциальности и успешно доведена до конца». Далее, будучи полностью уверенным в том, что он награждает Ливайна суммой, превосходящей даже ту цифру, на которую Ливайн рассчитывает за свои труды, Кей сказал: «Твоя премия за 1985 год составляет… один миллион долларов».

«Это, – сказал Ливайн, – оскорбление». Он встал и демонстративно вышел из кабинета Кея.

Вскоре Боски вышел из вестибюля своего офиса (Уотер-стрит, 55) и поспешил навстречу Сигелу. Во время прогулки Сигел рассказал, что в Kidder, Peabody обратилась Diamond Shamrock Corporation, крупная компания по разработке химических и природных ресурсов, изъявившая желание изучить возможность поглощения какой-нибудь нефтяной компании. Пока еще ничего не было ясно, но Сигелу показали список кандидатов на поглощение, где одной из наиболее вероятных мишеней была сравнительно небольшая нефтедобывающая фирма Natomas Co.