| Этот участок дороги пользуется дурной славой. За год здесь гибнет пятнадцать-шестнадцать благородных оленей, главным образом едва отбившихся от стада. Их тёплая кровь взывает из луж, вы слышите? Их трупы лежат повсюду, главным образом на плитах, но они ещё не дошли до готовности. Но часто они лежат и на обочине, смотря куда их отшвырнуло, некоторые прильнули к лобовому стеклу или обняли радиатор, как меховая шаль, когда не сыщешь в тёмном ночном небе ни лучика солнца, пусть хоть подольше побудут в тепле, мёртвые животные. Иногда кажется, что весь этот ландшафт состоит из парной крови и протяжных воплей. Машины идут военным маршем против жизни, и поход продолжается. Над полем сражения носятся крылатые валькирии, в основном вороны и галки, они явились как по заказу для выклёвывания глаз, инструменты у них всегда с собой. Вороны, если рассердятся, впиваются острыми клювами прямо в лицо мёртвых. Но этот олень ещё будет есть и пить, сейчас он, правда, колеблется из стороны в сторону, потому что не может взять в толк, где бы он мог так напиться, но до него дойдёт. Если сейчас никто не наедет на него с другой стороны, он доберётся на ту сторону, к высокоствольному лесу, да, я вижу, ему удалось. Вниз, к реке, было бы неверным направлением, потому что рано или поздно он вернулся бы оттуда несолоно хлебавши, ему пришлось бы снова переходить дорогу, и кто-нибудь другой, чуть позже, но на сей раз без промаха, попал бы в него. Судьба не стучит дважды, ей нужно открывать с первого раза, сама она ленится делать это. Местность богата дичью, и настроение местных жителей дико меняется по сто раз на дню. Шурин Курта Яниша из каринтийской родни рассказывал однажды, как он наехал на стельную олениху, которая испустила дух на месте, у его крыла. Уже одно это звучит нехорошо. А это лучше? Телёнок вывалился из её лопнувшего брюха и лежал рядом с ней, пришлось водителю своими руками прибить его камнем, неприятная обязанность, но что делать в такой ситуации. Никто, абсолютно никто не должен бессмысленно мучиться, это ясно. Ведь он бы только мучился, телёнок, а мы это пресекли, в сердцах пнув ногой ещё разгорячённое чудовище, которое привезло нас к этому месту и только и может, что жрать бензин на ближайшей бензоколонке, оно ведь тоже хочет жить, оно ведь такое красивое, мы так долго его выбирали. Что же стало с остальными? они не летают. Зато они могут говорить. Но сейчас они обиженно молчат, поскольку их долго путали с воронами. Без всякой причины Курт Яниш улыбается, ведь он на поле битвы, и для этой цели спускается на поле, к сухому берегу реки, где рядом с шумным потоком дремлют бумажные носовые платки в своих гнёздах, которые они свили себе сами, из самих себя, как Вечносущее. Внимательные глаза Курта Яниша обыскивают землю, его внимательные руки держат карманный фонарь, включённый на ступень 2 (не мигать, нам нужен скользящий свет, мы и без того нервничаем!). Его руки ещё немного дрожат. Он нагибается и с омерзением заползает в кусты, освещает землю, пядь за пядью. Тут ничего нет, кроме полузамёрзшей грязи, но как знать, что могут обнаружить несколько тонко настроенных инструментов в лаборатории, в верных руках специалистов? Органы чувств человека должны быть тоньше, чем у созданных им приборов, но это не так, иначе бы их не создавали. Тёмный склон, отдашь ты или нет то, что прикарманил? С такими ордами людей, которые слоняются в горах и колесят по лесу на велосипедах, всего не соберёшь, что остаётся после них. И всей жандармерии не управиться, и нечего стараться. Но этот жандарм всё равно ползает под кустами, для очистки совести: я ведь ищу, я не виноват, что не нахожу, момент, это было здесь или там? Не могу вспомнить. Тот куст колючий, иголки так и метят в глаз, как вороны, злобное маленькое войско, которое, почти истреблённое, сплачивается, чтобы оказать последнее сопротивление. Нет, под этот куст бы мы не заползли, мы бы поцарапались и нанесли себе полосатую татуировку на кожу, вместо того чтобы свести кожу с кожей. Габи отказалась бы заползти сюда: ах её кожа, ах её джинсы, ах её новая куртка, бэ-э. |
