Курт Яниш, не останавливайтесь, продолжайте поиск. Он ищет, тем исступлённее, чем безнадёжнее это кажется, как будто он должен сейчас спасти хотя бы собственные мысли, которые грозят из него ускользнуть. Нет, чего тут думать, мы лучше голыми руками будем рыться в застывшем дерьме едва отошедшей зимы. Курт Яниш дёргает зачем-то низкие ветки, потрясает ими, как кулаками, да что с них стрясёшь? Разве бумажные носовые платки растут на деревьях? Этот мужчина с удовольствием окружил бы себя деревьями ради ощущения дома как полной чаши, хоть дома никакого нет. Он всегда гонялся за домами — и что он получил? Извините за насмешку: естество он получил, ничего, кроме естества и его отправлений, которые он попирает теперь своими тяжёлыми туристскими ботинками, околачивая их о стволы в нарастающем приступе ярости. Он ломится сквозь чашу, как дикий зверь, бросается на ели, насколько ему это удаётся, ветки безумно густые, не продерёшься, он роется в полузамёрзшей грязи, которая, подтаяв от его тепла, течёт у него сквозь пальцы, потому что они не в силах заграбастать всё. Он ещё и кулаками бьёт по ней, уже и кровь сочится из запястья. Он мечется, как звук, который гонится за собственным эхом, потому что он его не слышал, а оно ему положено в горах, в двух экземплярах; он бежит в лес у реки, как будто страстно желая обнять деревья, жандарм, но деревья, как и многие люди, путают ненависть с любовью и приникают к нему, злому человеку, обвивают его, хотя он повыдёргивал бы у них все веточки и без всяких причин пинал стволы, которые легко одеты всего лишь в кору да лишайник. Они одеты не настолько хорошо, чтоб оказать гордое сопротивление. Теперь он даже землю роет у корней, Курт Яниш. Любому, кто это увидит, такое поведение покажется странным, ведь жандарм может оставить следы крови, тогда он действительно добьётся противоположного тому, чего хотел добиться. Этот лес обещает ему наломать ещё больше дров, и он, Курт Яниш, обещает после этого убраться. Это вам не то что утонуть, нет, тут приходят всякие животные, они тоже есть хотят и всё едят, но топиться ради этого они не станут. Также и наоборот: видите эту форель? У неё из разверстой пасти торчит задняя часть мышки. Как такое может быть? Что делается? Я не знаю, как закрыть эту пасть. Но и мышку доставать не буду. Тут у нас есть классный пастырь, который бросает своих подопечных, но не в воду же. Он здесь всегда для них, хоть и не всегда здесь, и он стоит на ринге, пока отпавшая челюсть наконец — но это же анекдот! — не улыбнётся ему из кустов, а верхнюю челюсть вместе с зубами не утащат другие звери; эй ты, я сыграл в ящик и грызу траву, что совсем не понравится моему зубному врачу. Он мне это категорически запретил. Жил-был у бабушки серенький козлик, бабушка козлика очень любила, тогда лучше отвернуться, потому что козлик откинул копыта, может потому, что она его не так уж любила, как думала. Так, пламя выбито, зубы тоже, копыта своё отбегали. Другому животному сегодня повезло больше, чем этому. Вот так. Всегда побеждает один, остальные проигрывают. Свет жизни, перед тем как губы сложились для поцелуя, который мог кого-то и разочаровать, погашен, очень уж это нежный язычок пламени, газа осталось совсем немного, он давно израсходован, и расход уже оплачен и списан с нашего счёта.