|
Как будто никогда ничего не было. У некоторых ненасытная утроба, мы их уже описали, и теперь нам остаётся только прибрать за собой наши отходы. Они похожи на бобовые, такие же вязкие, податливые, осклизлые, но в этой воде, в озере, их не убить, по крайней мере сразу. Эти отходы состоят из собственных домов, каждый из которых выступает залоговой гарантией для другого, пока банки не выбросят в изнеможении белый флаг и не махнут рукой. Банки — бесполые, то есть они не дают размягчить себя ни женщинам, ни мужчинам. Они не ориентированы ни на размножение, ни на регенерацию, как растения земли, они запрограммированы на концентрацию; так, мы уже поймали одного, который придумал какое-то свинство с уничтожением процентов, далеко ему с этим уйти не удалось. Будь он побогаче, они бы его не взяли. Даже плутоватого фермера-куровода и его брата они достали, но их могущественных покровителей — нет. Свободное товарищество жилищного строительства было полностью распущено, а, собственно, жаль. Жандарма они тоже взяли было за шкирку, но он всегда очень быстро выскальзывает из куртки, и банки остаются ни с чем и могут себе кипятиться дальше. Да, это чистая правда, он персона; правда, что есть строение, собственность, но в действительности ему ничего не принадлежит. Собирайтесь все ко мне, если вы ещё раз хотите услышать, скольких людей убила эта страна, — наверняка вы спросите себя, почему я всё время говорю только об одном из них. Не сошёлся же на нём свет клином. Нет, вы не спрашиваете себя об этом, что я тоже могу понять. Меня никто не спрашивает, ни о чём. Хотя я уже описала, что вы найдёте в этой стоячей воде, которой для устойчивости настоятельно необходима вторая нога, но теперь это наконец будет найдено, реликт, жертва, это нечто совсем другое, это вам не просто предмет для разговоров. С другой стороны, раньше это представлялось хуже, чем есть на самом деле, — найти труп; и я так долго оттягивала описывать это, что мне, считай, расхотелось делать это здесь, на плоском берегу моих решений. Теперь бросьте, пожалуйста, первый камень, но так, чтобы он несколько раз подпрыгнул на поверхности воды, радостный, как новый государственный канцлер.
Он испортил всю игру, труп Габи, которую искали как живую и поэтому, естественно, никогда бы не нашли, со всеми фотографиями на всех столбах, чуть не до самого Земмеринга, и вот она вдруг выныривает в качестве утопленницы, хотя ведь мёртвые бездейственны и больше совсем ни на что не реагируют. Есть в глубоких водах наших горных озёр места, где их не находят никогда, мёртвых, но ничего, у нас их и без того хватает. Там, в горных озёрах, берега которых обрываются почти отвесно, эти места могут быть глубиной и двести метров, и глубже. Это такие ямы в озёрах. У них есть власть давать людям бесследное убежище навеки, — то-то будет удивление на Страшном суде, когда аккуратно упакованные женщины все всплывут со дна, чтобы взять реванш за своё недовольство в холодном аду воды. Велико же будет их разочарование, когда другие — ангельское воинство в их проворных транспортных средствах, специально сконструированных для того, чтобы они проникли повсюду, — в этот день, когда грянут грозные трубы, вначале захотят отомстить им самим. Ведь в хорошем земельном кадастре бесчинства живых не погашаются смертью других. Это дело с Габи, тем не менее, не даёт мне покоя, я не знаю, что мне сейчас сказать, ведь выразить это — не то, что сигарету походя раздавить; описание, конечно, даётся с трудом, особенно если никогда не видел настоящего покойника. Кино — лишь жалкий эрзац, скамеечка на вокзальной станции Лес Ужасов. Итак, сегодня всплывает жуть, необычайно сильно грузит меня, а я всё же глаз не могу от неё отвести, хотя, собственно, хотела читать газету. Двое мужчин после сытного обеда в харчевне отправились разминать ноги (им пришлось пожалеть, что они не разминулись с этим обстоятельством), их жёны ещё остались посидеть за столом и судачили о том о сём, на сей раз без злобы на своих домашних, какая, например, так часто захлёстывает меня; мужчины спустились к озеру, по холодной тропе, которая скоро зазеленеет, а пока она зелёная от злости при мысли о ботинках жандарма, которые вскоре протопают по ней. |
