Арман всегда испытывал по отношению к Камилю беспримесное восхищение. Когда он узнал, что мать Камиля – знаменитая художница, это восхищение превратилось в поклонение Он коллекционировал газетные вырезки, посвященные ей. Он хранил в своем компьютере все репродукции ее работ, которые ему удалось найти в Интернете. Когда выяснилось, что ее непрерывное курение во время беременности послужило причиной физического изъяна Камиля – его маленького роста, для Армана это стало настоящим ударом. Он пытался примирить противоречивые чувства – восхищение ее творчеством, в котором он мало что понимал, но которое принесло ей славу (что само по себе было поводом к восхищению), и горечь оттого, что эта талантливая женщина оказалась настолько эгоистичной. Но такая двойственность вызывала у него душевный дискомфорт, и он стремился как‑то снять это противоречие. Дать своему кумиру шанс, если можно так выразиться. До сих пор, когда Арман встречал где‑то упоминание о Мод Верховен или о ее творчестве, он ничего не мог с собой поделать – его вновь охватывал восторг. Это было сильнее его.

– Тебе, а не мне стоило бы родиться ее сыном, – заметил однажды Камиль.

– Это было бы низко, – пробормотал в ответ Арман, не лишенный чувства юмора.

Когда Камиль оставил работу, Арман, как и другие сослуживцы, навещал его в клинике. Он обычно ждал, пока кто‑нибудь его подвезет, чтобы не платить за проезд, и всегда являлся с пустыми руками, объясняя это сотнями разнообразных причин. Такой уж он был, Арман. Однако то, что случилось с Камилем, потрясло его не на шутку. Его сострадание было совершенно искренним. Так почти всегда бывает – вы годами работаете с одними и теми же людьми, а потом выясняется, что вы их почти не знаете. Когда неожиданно происходит какой‑то несчастный случай, семейная драма, болезнь, смерть – вы понимаете, что ваши представления об этих людях по большей части сложились из каких‑то случайных обрывков информации. Арман обладал душевной щедростью, пусть даже поначалу это открытие казалось нелепостью, почти безумием. Конечно, это проявлялось не в денежных затратах и ничего ему не стоило, но у него было большое сердце. В отделе, разумеется, никто в это не поверил бы – если бы Камиль поделился своим неожиданным открытием с сослуживцами, над ним хохотали бы все, у кого Арман то и дело одалживался по мелочам – или, говоря короче, попросту все.

Когда Арман навещал его в клинике и Камиль давал ему денег, чтобы он принес газету, журнал или пару стаканчиков кофе из автомата, тот оставлял себе сдачу. А когда он уходил, Камиль видел в окно, как он стоит на парковке и терпеливо дожидается, чтобы кто‑нибудь подвез его до такого места, откуда можно будет дойти до дома пешком.

А все‑таки встреча после четырехлетней разлуки причиняла ему боль. Хотя с этого момента, в сущности, почти вся изначальная команда была в сборе, не хватало лишь Мальваля. Выгнанного из полиции после долгого служебного расследования, тянувшегося несколько месяцев. Что‑то теперь с ним стало… Камиль предполагал, что Луи и Арман видятся с ним время от времени. Но сам он не мог.

И вот они втроем стояли перед огромным планом Парижа, не говоря ни слова, – можно было подумать, что они собрались здесь для безмолвной общей молитвы. Наконец Камиль, сбросив оцепенение, указал на план.

– Ладно. Луи, действуем как договорились. Ты займешься поисковыми группами. Прочешите все мелким гребнем.