Она много плакала, но наконец у нее больше не осталось слез. Она мало спала, и сон был совсем недолгим – мучительно ноющие мышцы постоянно напоминали о себе. Первые по‑настоящему болезненные судороги начались прошлой ночью, и она с криком пробудилась – ее ногу буквально скрутило сверху донизу. Чтобы прекратить судорогу, Алекс принялась изо всех сил колотить ногой о доски клетки, словно надеясь их выломать. Мало‑помалу боль стихла, но Алекс знала, что ее усилия тут ни при чем. Судороги могут начаться снова, так же неожиданно, как в прошлый раз. Единственным результатом ее действий было то, что клетка стала раскачиваться. Это продолжалось довольно долго, пока она вновь не вернулась в неподвижное состояние. Качка вызвала у Алекс тошноту. Потом она долгое время не могла заснуть, опасаясь новых судорог. Она пыталась контролировать каждую клеточку своего тела, но чем больше об этом думала, тем больше страдала.

В те редкие периоды, когда заснуть все же удавалось, она видела во сне, что ее бросают в тюрьму, или хоронят заживо, или топят. Если не судороги, то холод, страх и эти повторяющиеся кошмары вскоре ее будили. После того как она много часов подряд провела почти без движения, Алекс просыпалась рывком – от рефлекторных спазмов, с которыми не могла ничего поделать: мышцы словно имитировали движения, которые не имели возможности совершать на самом деле. Ее конечности непроизвольно дергались, ударяясь о доски, и она кричала от боли и ужаса.

Она продала бы душу за то, чтобы полностью выпрямиться и полежать, вытянувшись в полный рост, хоть один час.

Во время очередного визита похититель с помощью другой веревки поднял на уровень ее клетки плетеную корзину, которая долго раскачивалась, прежде чем остановиться. Хотя она была совсем рядом, Алекс пришлось собрать все силы, душевные и физические, чтобы кое‑как просунуть руку между досками и достать из корзины часть ее содержимого – бутылку воды и сухой корм то ли для собак, то ли для кошек. Даже не пытаясь выяснить наверняка, Алекс без размышлений набросилась на еду. Затем одним махом осушила бутылку почти до дна и лишь после спохватилась – а вдруг в виду что‑то подмешано? Она снова начала дрожать. Теперь уже невозможно было понять отчего: от холода, от истощения, от страха… Сухой корм не насытил ее, лишь вызвал новый приступ жажды. Она старалась есть его как можно меньше, только когда голод становился уже совсем невыносимым. Она знала, что потом ей придется справлять нужду прямо в клетке. Ей было стыдно, но что оставалось делать?.. Испражнения шлепались на пол сквозь щели клетки, словно помет гигантской птицы. Стыд быстро прошел – это было почти ничто по сравнению с болью и вовсе ничто по сравнению с волей к жизни, пусть даже такой – в муках, без движения, в полном неведении о времени и об истинных намерениях своего мучителя: действительно ли он хочет убить ее вот таким образом, заперев в клетку?

Сколько же будет продолжаться это медленное умирание?..

Во время его первых визитов она молила о пощаде, просила прощения, сама не зная за что, и однажды, не выдержав, почти неожиданно для самой себя попросила убить ее.