Куропаткин слез с лошади, расставил бурку шатром над собою, стал на колени в грязь и достал полевую книжку. По бурке щёлкал дождь, блестящие капли стекали с чёрного бурочного ворса. Чаще и чаще свистели турецкие пули.

– Генералам Тебякину и Добровольскому, – диктовал Скобелев, – командирам Владимирского, Суздальского и Ревельского полков, 9-го и 10-го стрелковых батальонов…

«И моему Афанасию, значит», – подумал Порфирий и почувствовал, как холодный пот прошиб его сверху донизу.

– Готово?

– Сейчас, ваше превосходительство. Не поспеешь за вами, – грубовато ответил Куропаткин.

– Пишите всем одинаково: «Начинайте штурм. Генерал Скобелев… 3 часа пополудни, 30 августа».

Куропаткин вызывал ординарцев и передавал им маленькие конверты.

– Поручик Лисовский – генералу Тебякину! Кто от стрелков?

– Поручик Марк, господин капитан.

– Командирам 9-го и 10-го батальонов… Хорунжий Дукмасов! Хорунжий Харанов!

Офицеры скрывались в дождевой мгле.

Дождь усилился и уже лил непрерывно.

В три часа дня, точно для того, чтобы русским войскам виднее была цель атаки, чуть приподнялся туман.

За белёсой дождевой полосой показались за третьим гребнем Зелёных гор турецкие редуты, опоясанные сплошной линией белых дымков от ружейных выстрелов.

В логу, совсем близко от редутов, сипло и печально раздался сигнал на горне – «Предварение к атаке!» Он повторился дальше и дальше за шоссе, там, где уже не были видны лежащие цепи, и замер. Прошло несколько мгновений, показавшихся Скобелеву бесконечно долгими.

Вдруг весело, вправо, у владимирцев грянула музыка, загрохотали барабаны.

Длинными тёмными цепями поднялись владимирцы и суздальцы и пошли вперёд. Видно было, как солдаты скользили на мокрой глине и падали.

Раздалось сначала несмелое, потом всё более и более громкое «ура». Оно покатилось, понеслось и вдруг стихло. Умолкла и музыка, перестали бить барабаны.

Налетевший порыв ветра на мгновение согнал туман и пороховой дым с холма. Показались редуты Кованлек и Исса-Ага и перед ними чистый, гладкий, точно выбритый, глинистый скат, мокрый и скользкий.

Этот скат был сплошь покрыт ползущими по нему, как червяки, людьми. И видно было, как кто-нибудь выскочит вперёд – вероятно, с криком «ура», неслышным за стрельбой, – и упадёт тут же…

Цепь ползёт всё тише и нерешительнее…

Остановилась… Замерла…

– Ординарец!

Лицо Скобелева спокойно, полно решимости.

– Ревельскому полку!

– Ваше превосходительство, – чуть слышно говорит сзади Скобелеву Куропаткин, – это последний наш резерв!

– Знаю-с… Ревельскому полку поддержать атаку!

Старик полковник Писанко взял под козырёк, принял от ординарца, хорунжего Харанова, приказание… Подал команду полку.

Передние роты раздались в тёмные цепи, за ними потянулись линиями ротные поддержки. В резерве грянула музыка. Ветхое знамя развернулось над резервом.

Ревельские цепи влились в цепи владимирцев и суздальцев.

И уже не цепи, но тёмная солдатская масса ползла, скользила, падала, карабкалась вперёд и навстречу гулу пушек, непрерывной ружейной трескотне. Пошли вперёд, ещё… ещё… Остановились, опоясались белой полосой ружейного огня и поползли назад.

– Алексей Николаевич, у Имеретинского есть либавцы, у Добровольского остались 11-й и 12-й батальоны. Прикажите всех двинуть на поддержку атаки!

Ординарцы поскакали передавать приказание…

Время идёт.