Либавцы и стрелки косят их огнём – но они идут вперёд и вот слились с передовыми цепями.

В третий раз грянула музыка. Либавцы пошли на штурм. Всё подалось с ними вперёд, опять раздалось «ура», и видно было, как начался рукопашный штыковой бой.

И вдруг поползли назад. Сначала тихо, поодиночке, нерешительно, потом группами… Сейчас начнётся бегство!..

Скобелев, в сопровождении Куропаткина, немногочисленной свиты – разосланные с приказаниями ординарцы не вернулись – и с казаком со значком, медленно спускается с кручи. Лошадь скользит по мокрой глинистой земле. Она расставила задние ноги, чтобы затормозить. На середине ската Скобелев останавливается. Его лицо очень бледно и мрачно. Волевой огонь то загорается, то потухает в пристально глядящих вперёд глазах. С намокших рыжих бакенбард на потемневшее полотно кителя каплет вода. Дождь зарядил косой и упорный.

Сквозь пелену дождя – в сером сумраке, – совсем близко, и восьмисот шагов не будет, за оврагом по склону холма ещё идёт бой. Турки стреляют в упор. В пелене выстрелов, между высоких дымов взрывающихся гранат видно, как тёмная масса перемешавшихся между собой полков ползёт неудержимо назад.

Время измеряется долями секунд…

Скобелев оборачивает бледное лицо на Куропаткина. Испытующе, пронзительно смотрит на него.

– Алексей Николаевич, – тихо говорит Скобелев. Его голос слышит один Куропаткин. – Не пора ли мне?  С а м о м у?

Куропаткин молчит. Его лицо угрюмо. В узких, волчьих глазах вспыхивает злой волевой огонь: «Пора!»

Лицо Скобелева краснеет, загораются минуту тому назад потухшие, печальные глаза. Решительно подобрав поводья, Скобелев даёт шпоры коню, и тот клубком катится вниз, утопая по бабку в грязи, перескакивает на дне оврага какой-то бурлящий, глинистый поток и в мгновение ока взмывает наверх, в самую гущу залёгших недвижно, в нерешимости отчаяния, цепей.

-  В п е р ё д,   р е б я т а!

В дыму и сумраке печального дня Скобелева видят единицы. Но по всей цепи, по трём её полкам и по стрелковой бригаде электрическим током проносится:

– Скобелев! Скобелев!!

Всё встаёт, гремит победное «ура»…

Сквозь участившийся треск совсем близких выстрелов, сквозь грохот орудийной пальбы, визг и шлёпанье пуль и осколков – кажется, везде слышно бодрое скобелевское: «Вперёд, ребята!»

Грязь в полголенища – её не чувствуют. Глина скользка, ползёт под ногами. Люди обрываются, падают, встают снова и, грязные, измазанные землёю, бегут вперёд, туда, где на мгновение увидали Скобелева, его белого коня, его белую фуражку.

«Ура» заливало всю полосу гребня, гремело с лишком на две версты, неумолимо ликующее и победное. Солдатам казалось, что неудержимая сила несёт их наверх, на кручи турецких брустверов, через канавы ложементов и окопов.

Турки отхлынули из передних укреплений и бежали в промежутках между редутами.

Скобелев, ухватившись за гриву коня, взобрался по крутому скользкому скату гласиса, скатился с лошадью в ров, там лошадь упала, Скобелев выбрался из-под неё и одним из первых ворвался в редут.

Первым вскочил в укрепление штабс-ротмистр Ревельского полка Добржинский. Редут был полон турками. О сдаче, о плене никто не думал. Дрались штыками, валили турок прикладами. Тела в синих и тела в чёрных мундирах и белых, измазанных грязью штанах покрывали всю внутренность укрепления. В нём, хрипя, схватились грудь с грудью – кругом и левее редута гремело ликующее, победное «ура».

Кованлек был занят с налёта – на него вёл Скобелев! С ним шла несокрушимая победа.