Кованлек был занят с налёта – на него вёл Скобелев! С ним шла несокрушимая победа. У редута Исса-Ага атака остановилась. Не было того, кто кинулся бы на гласис, окружённый скобелевским победным ореолом. Там залегли под самым гласисом и стали копаться в мокрой земле и отходить назад. Победное «ура» смолкло.

От Кованлека часть турок бросилась к Плевне. Отдельные смельчаки побежали за ними, без офицеров, никем не руководимые. В садах плевненского предместья раздались выстрелы русских.

И ещё сильнее зарядил дождь.

Шёл шестой час. Чёрные тучи точно упали на землю, сырая мгла окутала редут Кованлек. Небольшая группа схваченных турок, уже обезоруженных, стояла между солдат и ошалелыми глазами смотрела на толпившихся в укреплении людей.

Офицеры собирали свои части. В углу, у самой горжи горнист настойчиво играл сигнал, сзывая первый батальон.

«Дан сигнал для гренадер», – всё повторял он, и звенели звуки его горна, эхом отдаваясь о крутости брустверов.

– А какому полку сигнал? – удивлённо говорил солдат в изорванном, грязном мундире. – Эк его! Который раз…

«Дан сигнал для гренадер», – опять прозвучало по укреплению.

Ошалевшие люди толпились в беспорядке.

Вдруг у северного фаса послышались выстрелы. Часть людей бросилась туда и, залегши за укреплением, приготовилась стрелять. Густые цепи карабкались сзади за холмы, и не разобрать было, что это за цепи, свои или противника.

Впереди увидали высокого человека в белом и с русою бородой.

Человек этот шёл впереди цепей и махал рукой.

– Скобелев!.. Да это наши! – сказал кто-то.

Фельдфебель подошёл к офицеру.

– Ваше благородие, да это же турки! Какой тут Скобелев, ить Скобелев-то был в пальте! И фуражка не скобелевская совсем…

По фронту раздавались крики:

– Не стрелять! Свои! Это наши!

Таинственные цепи поднимались на горжу укрепления. Стало ясно видно, что это турки.

– Огонь! – крикнул офицер. – Пальба ротою! Шестая рота! Пли!..

Сорванный залп слился с общим треском ружей. Человек в белом упал. Турки отхлынули назад…

XXIV

Тишина?..

Нет, тишины не было. Это только после напряжённейшего боя казалось, что тихо. С Кришинских высот – слева и сзади били пушки, и каждая граната, попадавшая в гущу людей, толпившихся в Кованлеке, вырывала десятки жертв.

Темнота?..

Ночь ещё не наступила, и люди были видны. В Кованлеке распоряжался Куропаткин. Он отсчитал двести человек из разных полков и, выведя их из редута, укладывал на землю и показывал, как рыть окопы и откуда ожидать турок. Присланный Скобелевым Порфирий помогал ему. Они стояли в вечернем сумраке, когда подле них совсем неожиданно появился генерал Добровольский. Высокий, прямой, какой-то очень уже не к месту официальный, со смертельно бледным лицом, тяжело дышащий, он быстрыми шагами подошёл к Куропаткину, нагнувшемуся к солдату и лопатой прочерчивавшему в жидкой земле линию, по которой надо было рыть окоп, и ударил его рукою, затянутой в белую перчатку, по плечу. Куропаткин выпрямился.

– Ваше превосходительство?

– Вы меня видите? – сердито спросил Добровольский.

– Вижу, ваше превосходительство, – с недоумением сказал Куропаткин.

– Видите здесь? – ещё сердитее спросил Добровольский.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Значит – я не трус!

Куропаткин молчал. В этой обстановке сам вопрос показался неуместным.

– Так передайте вашему Скобелеву! Я принимаю здесь командование!

И с высоко поднятой головой Добровольский направился к укреплению.