Андрей скинул пиджак и задорно запел:

И, громыхая каблуками, пустился вприсядку.

В мутном рассвете зимнего утра Вера возвращалась домой. Не вмещалось в её голове, что эти беспечные, весёлые люди – убийцы, что они палачи, что они готовили смерть государю. Это просто была какая-то необычно заманчивая, увлекательная игра.

Вера прокралась в свою комнату, боясь разбудить дедушку или лакея, и легла спать.

Тогда – казалось весело. Теперь, в сотый раз перечитывая прокламацию, поняла – сумасшедшие… Изверги… палачи…  б е с ы!

Ужас охватил её. Она сидела в тёмной комнате и думала: что же может она теперь сделать?.. Как выбраться из этой пропасти, куда так легкомысленно она попала?..

Донести? Всё рассказать, во всём покаяться дедушке Афиногену Ильичу или Порфирию?.. Она никакою клятвою не связана. Она не вступала в партию, не давала слова молчать, не присягала. Но она была связана большим, чем всё это, – их  п о л н ы м  д о в е р и е м.

При ней читали устав исполнительного комитета партии «Народной воли»:

«В Исполнительный комитет может вступить только тот, кто согласен отдать в его распоряжение всю свою жизнь и всё своё имущество безвозвратно, а потому и об условиях выхода из него не может быть и речи…»

Вера не вступала в исполнительный комитет и не давала никакого согласия. Она сидела тогда, прижавшись к Перовской, и дрожала внутренней тихою дрожью. Она тогда поняла – ей выхода нет!

Теперь она знала многое. Она знала, что арестованный с динамитом осенью прошлого года Гольденберг всех выдал, и полиция разыскивает названных им лиц. Вера знала, что Окладский, которого подозревают в том, что он перерезал провода у Александровска, изменил партии и служит в Охранной полиции. Они это делали легко и просто. За ними не стояло воспитание, прошлое, предки, сознание своего благородства. Вера этого никогда не сделает. Она  И ш и м с к а я – и за доверие не заплатит предательством.

Уйти?..

Вера чувствовала, что не только уйти не сможет, но исполнит всё то, что ей прикажут. С несказанным последним ужасом, какой только бывает в кошмарном сне, Вера чувствовала, что между ними и ею протянуты невидимые нити и что ей от них никогда не уйти.

Вера опустила красивую голову на руки и беззвучно плакала горькими слезами отчаяния.

Ночь тихо вошла в комнату. Сквозь тюлевые гардины стали видны шесть стёкол высокого окна, разубранных морозом. Неизъяснимая печаль была в этом ночном свете, входившем в кромешный мрак комнаты, где уже ничего нельзя было рассмотреть.

XII

Суханов разыскал Веру на Таврическом катке.

При свете морозного зимнего дня Вера увидела, как постарел и осунулся Суханов за этот год революционной работы. Вера знала, что он весь отдался помощи народовольцам, что он поставлял Ширяеву в его динамитную мастерскую запальные шашки и капсюли с гремучей ртутью, что он являлся техническим помощником Ширяева. Он был обречён, и он знал это. В его глазах Вера приметила страшный огонь безумия. Бес владел им.

– Вера Николаевна, как я рад, что нашёл вас, – торопливо сказал Суханов. – Софья Львовна просит вас непременно прийти к ней завтра утром.

Вера пошла к Перовской.

Перовская была необычайно нервна и возбуждена. Она внимательно посмотрела прямо в глаза Вере и сказала:

– Что это, Вера Николаевна, вы к нам давно не заходите?

– Так… Как-то не пришлось. Мне это время всё не здоровится, Соня… А ты не помнишь, мы с тобой на «ты» выпили под Новый год…

– Ах, да. Точно… Ты, Вера, что? – строго глядя Вере в глаза, сказала Перовская.

– Я? Ничего, – сказала Вера.