Под Новый год, когда Афиноген Ильич уехал на «выход» в Зимний дворец, Вера переоделась в скромное платье и поехала в Басков переулок на заговорщицкую квартиру. Ей это казалось тогда подвигом, и так всё там было интересно.

Там собрались все подпольщики… Те, кто готовили государю казнь… Палачи.

Там было непринуждённо весело. Жидовка Геся Гельфман, как и на съезде, готовила бутерброды, раскладывала на блюде пирожные, хлопотала с угощением. И то, что Геся была безобразна, что все её называли просто Геся, казалось Вере трогательным…

Андрей разошёлся вовсю. В вышитой белой рубахе под распахнутым пиджаком он казался особенно красивым. Он оправился от нервного потрясения взрывом, стал сытее и был непринуждённо весел. Хозяином ходил он по квартире, заложив руки в карманы, каждому хотел сказать что-нибудь милое, доброе, ласковое. Он подошёл к Гельфман и остановился над подносом, уставленным тарелками, на которые Гельфман накладывала розовые кружки варёной колбасы, селёдку, кильки, кусочки сыра и хлеб.

– Славная вы наша хлопотунья, милая Геся, – сказал он. – Как у вас всё красиво разложено… И пахнет! И лучком и чесночком! А у меня, знаете, аппетит, как у голодного крокодила. Ей-ей! Я могу съесть дом.

Геся влюблёнными томными глазами смотрела на Андрея, и лицо её хорошело.

– Не улещивайте, Андрей. Раньше срока ничего не получите. Не подбирайтесь и к пирожным. Всё равно – не дам.

Революционеры рассказывали свои приключения, сколько раз эти люди едва не попадались в руки полиции и уходили – благодаря находчивости или потому, что товарищи успевали вовремя предупредить об опасности.

После ужина на круглом столе посередине комнаты поставили суповую миску, поставили в неё прочно сахарную голову, положили лимона, корицы, ванили, налили вина, потом потушили свечи, облили голову ромом и зажгли.

Синее пламя бродило по сахару и набрасывало трепетный свет на лица окружавших чашу мужчин. Морозов, за ним Андрей и Колодкевич вынули из ножен спрятанные в карманах кинжалы и положили на чашу. Перовская подливала ром.

И вдруг, разом, Андрей только рукою повёл, грянули песню:

Умеряя голоса, загудели таинственно:

У Веры мурашки побежали по телу. Запах рома пьянил, пение волновало, и сладостно было сознание, что она с ними, делающими какое-то таинственное страшное дело, идущее ко благу народа. Она – их!..

За каждым из них гонялась полиция, каждого ожидали холодные тюремные стены каземата, ссылки, каторга, может быть, виселица.

Всё шумнее и пьянее становилась беседа. Чокались липкими стаканами с ароматной жжёнкой, пили – «за светлое будущее!».

– Не мы – так другие!

– За счастье народа!

– В прошлом году не удалось – удастся в нынешнем!

– С Новым годом!

– С удачей!

Пели «Марсельезу». Задорная мелодия уносила Веру из действительности, гнала куда-то в беспредельность.

– Эти последние капли пусть будут последними каплями в чаше неволи!

Кто-то по-польски запел революционную песню, но её никто не знал, и запевшего не поддержали.

Когда допили последние капли «чаши неволи», стол отставили в сторону, Ольга Лабатович села за пианино, и с шумом, притоптыванием, шутками, припевая, отплясали кадриль. Вера танцевала с Сухановым, против неё были Андрей с Перовской. Потом плясали польку и вальс.

Никогда Вера так искренне не смеялась и не веселилась, как на этой товарищеской вечеринке под Новый, 1880 год.

Андрей скинул пиджак и задорно запел:

И, громыхая каблуками, пустился вприсядку.