— Граждане пассажиры! Отлетающие…

— Это ты отлетающая…

— Потерпи. Я буду и в другом качестве. И ты придешь встречать меня… С гвоздиками, — сказала она.

— С гвоздиками, — сказал Юрий. — Ты не опоздаешь?

— Выгоняешь уже?

— Тебе не стыдно?

«Будут яблони цвести…»

— Я пришлю тебе веточку…

— С Марса?

— Это далеко, — сказал он. — Но ты получишь ее, яблоневую веточку.

— У нас еще холодно, — сказала она. — Мороз убьет яблоню.

— Убьет, — вздохнул он.

— Не огорчайся, я оживлю ее дыханием.

— А меня? — спросил Юрий.

— Что тебя? — спросила она.

— Оживишь?

«… Я хочу пойти к Нине, — подумал Виноградов. — Хочу пойти к Нине. Мне так плохо…»

Он резко поднялся и заходил по комнате.

«Тебе плохо? Бедненький! Ну иди, поплачь на ее плече, чтоб и ей стало плохо… Нет, ты сам найди выход».

Щелкнул выключателем. Желтый свет лампы ударил в глаза. Виноградов поморщился, подошел к окну и потянул форточку. Пурга лизнула его мокрым языком. Провел ладонью по лицу.

В дверь постучали. Кто может так поздно? Или пурга просится в дом?

Снова раздался стук.

«Сказки остались в детстве, — грустно подумал Виноградов. — Видно, сосед, кончились папиросы…»

— Не спишь, Юра?

Большая снежная баба поворачивалась в передней, отряхивала белые одежды, и, голосом Нины:

— Ну и пурга! Чуть не заблудилась!

— Сумасшедшая, — сказал Виноградов. — Ну разве можно в такую пургу одной…

Он помог ей раздеться, с силой тряс одежду, снег падал на пол и таял, блестя лужицами в электрическом свете.

— Стала уже засыпать и слышу твой голос. «Нина», — говоришь. Перепугалась, почудилось всякое…

— Но ведь пурга какая…

— Значит, зря к тебе примчалась, да? — сказала она.

— Глупая, — прошептал он.

— Ну ладно. Раз пришла, угощай чаем.

…— Не могу с ним работать и все, — сказал Виноградов. — Правда, потом я разорвал рапорт, Нина.

Она молчала. Ни разу не перебила его, пока рассказывал и сейчас молчала тоже.

— Подай спички, — сказала она. — Я виновата перед тобой. Заметила неладное у вас в эскадрилье, но…

— Мне трудно, Нина. Я вовсе не уверен в своей правоте, но с Марковым не согласен тоже. А я так обязан ему. Он не хочет меня понять. А ведь ты тоже летчик, ты ведь меня понимаешь?

— Не только летчик, но и твоя любовница. Не кривись, мне нравится это слово, оно производное от слова «любовь».

— Но погоди, — продолжала она. — Ты сказал, что Марков перестал тебя понимать, а ты его? Ты его понимаешь? Эх, Юра, себя надо на его место поставить. Возьми лучше мои, болгарские.

Она протянула Виноградову сигареты.

— Конечно, старик в чем-то сам виноват. И со школой его я не всегда согласна. Сам по себе он имеет право летать так, как ему хочется. Он завоевал это право. Но за ним потянутся новички и, не имея марковского опыта, будут биться один за другим. Здесь ты, конечно, прав. Но попробуй стать на время Марковым. Летает давно, классик летного дела. Тебе он передал все, что знал сам, ты наследник его, Юра.