Он продолжил список вещей, которых Пия никогда не сделает: больше никаких лекций о пользе зубной нити, никаких прогулок рука об руку после кино, никакого жевательного мармелада и чтения в постели… Но все это казалось фарсом, совсем как слезы. Игрой на публику, на случай, если Бог наблюдает.

Джонатан отвел кулаки от глаз и посмотрел в потолок. Это был несчастный случай. Закрыл глаза и сосредоточился на Боге, каким бы тот ни был – белобородым стариком, толстой женщиной, Геей, как в некоторых книгах Пии, упитанным Буддой, которым она увлекалась во время приступов интереса к медитации.

Я не собирался убивать ее. Правда. Ты ведь знаешь об этом. Я не хотел убивать ее. Прости меня, Отец, ибо я согрешил…

Он сдался. Он чувствовал себя точно так же, когда его поймали на краже конфет в «Севен-элевен». Тогда он сделал вид, что плачет. Сделал вид, что ему не все равно, совершенно неискренне, желая, чтобы никто не заметил свисавшую из его кармана ленту «Пез». Джонатан знал, что должен что-то ощущать. И, проклятье, так оно и было. Он не думал, что Пия заслужила смерть с подушкой на лице и дерьмом на трусиках. Он хотел обвинить ее в нытье, но понимал, что вина лежит на нем. Однако по большей части он испытывал… что?

Злость?

Печаль?

Затравленность?

Безысходность без надежды на искупление?

Он усмехнулся про себя. Последняя банальность удалась.

Главным образом он испытывал изумление. Потрясение от перемен, опрокинувших его мир: жизнь без жены, и налогов, и дедлайна утром в понедельник. Я убийца.

Он снова примерил на себя эту мысль, произнес вслух:

– Я – убийца.

Попытался придать ей какое-то значение, помимо того, что теперь ему не придется возиться с посудой.

В переднюю дверь постучали.

Моргнув, Джонатан вернулся к реальности: к мертвой жене, трущейся о его бедро, и остывающей воде. Его руки сморщились от пребывания в ванне. Как долго он в ней сидел? Стук раздался снова, на этот раз громче. Удары, настойчивые и властные. Так стучит полиция.

Джонатан выскочил из ванны и помчался к окну, разбрызгивая капли, чтобы выглянуть сквозь жалюзи. Он ожидал увидеть полицейские машины со сверкающими красно-синими мигалками и столпившихся перед своими домами соседей, наблюдающих, как у них на глазах, на тихой, тенистой улице, разворачивается драма. Убийство в пригороде Денвера. Но увидел он лишь свою соседку, Габриэллу Робертс. Гэбби. Гиперактивную неутомимую девицу, которая, как Джонатан надеялся, рано или поздно все же сломается под гнетом повседневных разочарований.

Она бесила его летними велосипедными прогулками по горам, зимними вылазками со сноубордом, нескончаемым потоком проектов по перепланировке дома и очевидной любовью к работе, имевшей какое-то отношение к связям с клиентами в сфере телекоммуникаций. Работе, которая должна была бы убивать душу, а вместо этого приносила Гэбби удовольствие.

Она стояла на крыльце, нахмурив лоб, собранные в конский хвост волосы прыгали у нее за спиной. Наклонилась и вновь постучала, переступая ногами под какой-то техно-ритм, который слышала она одна. На Гэбби были шорты и потная футболка с надписью: «Марафонцы живут дольше», а также испачканные кожаные перчатки.

Джонатан поморщился. Значит, очередная перепланировка. Несколько лет назад, жарким летним днем, он помог ей перенести плитняк на задний двор, чуть не лишившись при этом жизни. Пия помассировала ему спину и напомнила, что он не обязан откликаться на все просьбы, но когда Гэбби появилась у дверей, он просто не знал, как ей отказать.