— Я говорю вам русским языком: десять три ноля занят, там живёт иностранец. (На самом деле в номере жил гражданин СССР Джендаян, который позднее признается, что был бы счастлив уступить свой номер Пугачёвой, которую он очень уважает. — Ф. Р.).

В разговор вступила Алла, спокойно, не повышая голоса:

— Я вас прошу дать нам именно этот номер — мне должны туда звонить. Может быть, иностранец согласится поменяться со мной?

Девушка как-то тоскливо посмотрела на нас и, обернувшись к нам спиной, протяжно завопила:

— Нин Ванна!

В вестибюле возникла женщина с традиционной залаченной халой на голове и врождённым брезгливым выражением лица. Я, естественно, сталкивался с Ниной Ивановной Байковой и до этого. Особой нежности мы друг к другу не испытывали, но и до скандала дело не доходило.

— Ну, что — опять эта Пугачёва разоряется?

У Аллы глаза сделались светлые-светлые, она побледнела, я даже испугался — никогда не видел её в такой ярости.

— Так. Мне наплевать на ваших иностранцев, я требую свой номер! Что-нибудь в этой стране могут для меня сделать? То, что я прошу!

Байкова смотрела на неё с плохо скрываемым удовольствием: скандал был её родной стихией, тут она чувствовала себя, как рыба в воде.

— Мы никого переселять из-за каприза какой-то певички не станем. Будете жить в том номере, какой вам выделили.

Алла, казалось, не верила своим ушам.

— Что? Повтори, что ты сказала?

— Что слышала. Мне за тебя платит государство, когда будешь сама платить — тогда и качай права.

Это уже было намеренным хамством, и Алла потеряла над собой контроль:

— Да ты никто, и звать тебя никак! Если бы я сама платила и давала тебе взятки — ты бы по-другому разговаривала.

Байкова немедленно отпарировала:

— А ты так со мной не разговаривай, а то я на тебя живо управу найду.

Алла нашла в себе силы не сорваться на крик и ледяным голосом произнесла:

— Я вообще не собиралась с тобой разговаривать. Пошла вон отсюда.

Плотное кольцо людей вокруг нас явно разделилось на два враждебных лагеря, и кое-где стали вспыхивать дискуссии о том, кто же из двух спорщиц прав. Байкова оскорблённо развернулась и удалилась к себе в кабинет.

Мы тоже поднялись в номер, и едва дверь за нами захлопнулась, Алла неожиданно изменилась в лице и, потирая руки, торжествующе посмотрела на меня. Мне бы радоваться, что все кончилось, но настроение было препоганое: страшно не люблю оставаться в дураках и быть крайним — а тут мне грозили обе эти роли. Я не мог взять в толк, отчего внезапно улетучилась ярость Пугачёвой, но как администратор, повидавший на своём пути многое, если не все, предчувствовал, что история на этом не закончится. И как в воду глядел.

Часов в шесть или семь вечера к нам в номер постучали, и вошёл майор милиции, представился сотрудником шестьдесят четвёртого отделения, мило улыбнулся — чёрные зализанные волосы, сияющие ваксой сапоги.

— К нам поступил сигнал об инциденте. Надо разобраться. Я уже опросил всех свидетелей. Будет лучше, если вы сами дадите показания, в письменном виде.

Алла выслушала его вполне дружелюбно и, не вдаваясь в расспросы, изложила свою версию происшедшего на бумаге, я поступил так же. Майор откланялся, заверяя, что больше нас не потревожат…»

Свидетелем этих же событий оказался и поэт Илья Резник, который предпочёл… не поддерживать Пугачёву. За что та на него сильно обиделась. По словам поэта: «Алла села в номере на каменный пол и говорит: „Все, я протестую! Илюшка, садись рядом“. Я сказал, что не сяду, не надо мне этого простатита. Знал, что она не права и все спровоцировала своим характером».