— Да как ты! Как ты! Я женился на дуре!

Но больше голос не появлялся.

Мои глаза закрылись.

А сухая листва замолчала. Капли дождя не беспокоили ее. Пожар потушен. Лес выгорел. Алма умерла.

Так почему я еще тут?

Тепля рука коснулась моего лба.

— Пап, — заплаканный голос заставил меня очнуться, — где мама?

13. Я иду к тебе

Не помню, сколько прошло времени, может неделя, может месяц.

За окном все время было солнечно и это жутко бесило. Иногда в комнату заходила Мари и приносила мне еду. Я не мог спать и есть. Я вообще ничего не мог.

— Пап, надо поесть, давай, — ложка ударялась о мои губы.

Она, как и полагает сильной девочке, плакала ночью, когда я не должен был слышать. Плакала как двухлетний ребенок, у которого что-то очень болело. Плакала долго, почти до рассвета. А потом вставала и готовила завтрак. Обед. Ужин. Ходила в город. Продавала шубы.

Я смотрел на это, и не мог понять, почему лежу на этой кровати, пока она одна страдает?

Но я просто не мог ничего делать. Пока я ел, разбил две тарелки.

Так дальше продолжаться не может.

Ханна приехала, как только смогла. Одна, без детей, как я и попросил в письме.

Ранним утром она ворвалась в дверь, вся в слезах, и вдоволь наплакавшись с Мари, зашла ко мне.

Мои пальцы бездумно листали страницы какой-то книги, буквы все никак не соединялись в слова.

— Братец, — ее руки сомкнулись за моей спиной, — ты так похудел.

Ее встревоженное лицо бесило меня. Но я сдерживался. Мне не хотелось жалости. Хотелось просто остаться одному.

— Я позвал тебя, чтобы ты забрала Мари.

— Надолго?

— Навсегда.

После долгой тишины, я поднял голову на сестру.

Она удивленно и печально наблюдала за веткой, бьющей в окно.

— Я буду высылать деньги на ее содержание каждый месяц. Столько, сколько скажешь. Не хочу обременять тебя, но со мной она погибнет. Ты сама знаешь этот город, и то, как он поступает с сиротами.

Она так сильно сжала руки, что захрустели пальцы.

— А без Мари погибнешь ты.

Пришлось приложить усилия, и коснуться ее плеча, чтобы она хоть чуть-чуть поверила, что я в норме.

— Со мной все будет хорошо. Я останусь тут, и буду приглядывать за остатками леса. Обещаю, завтра же встану на ноги. Пойми, Мари нужны люди, семья и школа. Я не смогу дать ей этого. А Алма… ее мама, хотела этого больше всего.

Вдруг дверь так резко распахнулась, что ручкой ударилась о стену.

— Ты все врешь! — закричала, зареванная Мари, испепеляя меня взглядом, — ты просто струсил! Ты струсил жить дальше! Мне никто кроме тебя не нужен, ни школа, ни друзья! Как ты не понимаешь? — на последних словах ее голос затих, и я понял, что если не сейчас, то больше никогда.

— Не смей так говорить со мной. Иди и собирай вещи. Завтра утром ты отплываешь вместе с тетей. Можешь забрать все, что хочешь.

Она выбежала, закрыв дверь с той же силой, что и открывала. Мне кажется, повредилась петля.

Ханна сняла мою руку с моего плеча и встала, гордо задрав голову.

— Я думала Алма — монстр, но я ошибалась. Не волнуйся, Мари будет в полном порядке. Хорошего дня, брат.

На рассвете следующего дня они отплыли. Я ехал вместе с ними в повозке. Мари молчала, сжав губы до белизны, но так и не прекратила беззвучно плакать, роняя слезы на подол платья.

Я делал вид, что мне все равно. Но то, как я с ней обошелся, было самым большим моим грехом. Но я знал, что ничего не дам дочке, кроме разочарования во мне, жизни, и людях.