— Нет, нет, нет,— как заклинание, бормотала девушка.

Не понимая, что там пищит наложница, кочевник ответил ей на своем режущем слух языке:

— Молись, шадизарская шавка. Доберемся и до твоих богов. А пока я отведаю тебя. Сегодня я разрешаю тебе брыкаться, царапаться, кусаться, кричать. Кричи громче!

Он освободился от куртки, принялся стаскивать грубую нижнюю рубаху.

— А завтра я заставлю тебя с радостью выполнять, что прикажу. Завтра попробуешь мои кулаки, а после будешь целовать мне ноги, чтобы я ласково взглянул на тебя. Когда я возьму тебя на ночь — это будет лучший праздник в твоей жизни.

Луара не могла понять, о чем говорит это чудовище. Но, говори он даже на ее родном языке, вряд ли она сейчас разобрала бы хоть слово. Впрочем, девушка знала, что смысл произносимого, как и то, что сейчас произойдет, одинаково страшны.

Дикарь сел на пол, чтобы снять сапоги…

И вдруг за стеной раздались громкие голоса. Кочевник что-то злобно прокричал в ответ, затем, очевидно ругаясь, стал напяливать на себя одежду.

Он оделся, погрозил Луаре пальцем, улыбнулся и вышел. Тут же в спальной комнате появились старуха и две наложницы с кинжалами за алыми поясами. Старуха присела рядом с дрожащей обнаженной девушкой, наложницы встали около входа. Луара поняла, что это лишь временная отсрочка. Легче не стало. Ужасное, невыносимое ожидание неотвратимого несчастья только удлинилось.

* * *

Конан первым присел на ковер, скрестив ноги. Это вызвало невольный вздох облегчения у степных воинов: стоя в центре шатра, почти касаясь головой шатрового свода, заполнив собой, казалось, половину мира, варвар-исполин пробуждал суеверный страх — будто некий бог в человечьем обличье вступил в тесное людское жилище. Наваждение ушло, как только он опустился на ковер. Рядом расположились кузнец и маг. Блики огня играли на мышцах северянина, отражались в небесного цвета глазах.

— Кто такие, зачем к нам, откуда пришли? — перевел слова вождя толмач. Что это вождь, Конан понял потому, что тот сидел в центре «стола», а на щеке у него была татуировка в виде парящего орла — наверняка символ власти.

Кузнец отрывисто заговорил:

— Сами мы идем из Шадизара. Я — Хорг, со мной Конан из Киммерии и Омигус. Когда мы пришли в Шагравар, с нами была моя сестра. Там ее похитили. След похитителей привел нас сюда. И мы хотим знать: здесь ли она?

По дороге через степь Хорг обшаривал глазами каждый клочок красноватой земли с жухлой растительностью, силясь отыскать какой-нибудь знак, указывающий, что они на верном пути, что сестру провезли именно здесь. Стоило Хоргу приблизиться к кочевому поселению и затем въехать в него, как он весь превратился в зрение, всматривался в окружающее настолько пристально, что глаза заболели и заслезились. Но нигде, ни в чем не мог он обнаружить следов своей пропавшей сестры. И лишь перед тем, как сделать шаг с улицы и оказаться в духоте и мраке степного жилища, кузнец в последний раз окинул взглядом крикливую суету, царившую на пространстве меж одинаковыми, как и сами их обитатели, шатрами, и вдруг чуть не вскрикнул от радостной драгоценной находки: около загона для лошадей стояла крытая повозка. Именно за такой они и скакали целые сутки. Лошади были выпряжены, но по каким-то лишь опытом и интуицией улавливаемым признакам Хорг понял, что повозка эта совсем недавно вернулась из долгого путешествия. Сейчас, разговаривая с вождем, кузнец почти не сомневался, что сестра где-то здесь, у этих грязных, вонючих выродков.

Выслушав обращение Хорга и его прямой вопрос, вождь (или шума-хан на языке племени) на некоторое время погрузился в сосредоточенное раздумье. Видя это, остальные дикари даже дышать старались как можно тише.