— Лайя?! — Витри вдруг осознал, как давно не вспоминал свою кудрявую, веселую Лайю. — Она тебе не нравится?!

— Почему не нравится? Нравится. Видная девка. Но я бы на ней не женился. — Шемма сонно потянулся. — Беспокойства от нее много, а я беспокойства не люблю. Вон мельникова дочка подрастает — пышная, белая. Хозяйственная. Пироги печет — на всю улицу запах. Ее пирогов я бы поел.

Шемма замолчал, смакуя в уме пироги мельниковой дочки.

— В дороге нельзя много есть, ноги не будут легкими, — заметил Витри. — Нам ведь еще идти да идти.

— Разве это жизнь для табунщика — пешком да пешком, — откликнулся Шемма, не привыкший много ходить. — Когда вернемся, как я буду пасти коней без Буцека? Табунщик без коня — это же всему селу на смех!

— Чтобы пасти коней, нужна трава, а чтобы была трава, нужен дождик, — пустился в объяснения Витри. — А чтобы был дождик, сам знаешь, что нужно.

— Знаю, знаю… — пробормотал Шемма, засыпая. После обеда, в самую жару, он имел привычку поспать, и никакие силы не могли заставить табунщика от нее отказаться. Витри не возражал. В жару было трудно идти, да и Моне нужно было попастись.

Через неделю лоанцы поравнялись с Босханом, но не зашли в город, торопясь на Оранжевый алтарь. Они питались едой, купленной в деревнях, располагавшихся вдоль тракта, или заходили в придорожные трактиры. В трактирах было много проезжих людей и брали дорого, но Шемма наотрез отказывался пропустить хотя бы одно такое заведение. Его круглая физиономия млела при виде жирной, горячей пищи, он каждый раз добросовестно наедался в запас, а потом брел за Витри, еле передвигая ноги.

Лоанцы узнали о взятии Бетлинка день спустя, как миновали Босхан. Они обедали в трактире, сидя в душном, темноватом помещении среди других путешественников, жующих и запивающих еду, когда на пороге появился обветренный, запыленный человек в охотничьей куртке и быстрым шагом подошел к стойке. Он потребовал холодного кваса, нетерпеливо стуча монетой по доске. В том, как он вошел, как отрывисто приказывал хозяину, как пил холодный квас, было что-то настораживающее. Разговоры затихли, головы посетителей одна за другой повернулись к вошедшему.

Человек, заметив, что стал центром всеобщего внимания, не удивился. Он обвел глазами трактир и сказал:

— Война, люди. Уттаки в Бетлинке.

Гонец допил залпом остаток кваса и в полной тишине вышел из трактира.

Кто-то выругался, и это сработало как сигнал. Все заговорили разом, громко и разгоряченно, выплескивая тревогу и понося уттаков. Про Каморру никто не знал — все высказывания сводились к тому, что «уттаки в последнее время совсем обнаглели» и «слишком много их развелось — давно не били». Шемма понимающе переглянулся с Витри и промычал ему через кусок тушеной баранины:

— Каморра… это все он, не иначе…

Упрямое, нахмуренное лицо табунщика говорило, что он занес Каморру в пустующий до сих пор список особо опасных личных врагов.

Вечером Шемма не оплакал, как обычно, своего Буцека, а уселся есть в полном молчании. Витри уже хорошо знал своего товарища и по его напряженному лицу догадывался, что в крепкой голове табунщика под кудрявыми волосами тяжело проворачиваются планы мести Каморре, один другого страшнее. Но, видимо, ни один из планов не оказался стоящим обсуждения, и Шемма улегся спать, ни слова не сказав Витри.

Прошло еще три дня, и лоанцы оказались в окрестностях Келанги. Места здесь были обжитые. Одна деревня сменяла другую, почти не оставалось незасеянных, неокультуренных участков земли. Леса и рощи вдоль берега Тиона сменились садами и огородами, у деревянных причалов теснились десятки лодок, привязанных цепями.