Подавив разочарованный вздох, Шемма еще раз с пристрастием обшарил кухню и нашел за плитой полурастоптанную краюху хлеба, отскочившую в угол. Он поднял краюху, обтер об штаны, перепачканные землей, и поднес было ко рту, но вспомнил о Витри и сунул ее за пазуху, а затем выглянул в выходившее на площадь окно. Там десятка два уттаков сломали деревянный забор, развели из досок костер и жарили на нем куски мяса, насаженные на копья.

У Шеммы потекли слюнки. Он вылез из трактира и стал подбираться к уттакам, укрываясь в тени деревенских построек. Когда между табунщиком и дикарями не осталось никаких укрытий, он пополз по площади прямо к костру, используя испытанный прием — то и дело прикидываясь убитым. Оказавшись поближе, Шемма увидел, чье это мясо. У костра лежали останки убитого человека. Уттаки отрубали секирами куски мяса, накалывали на копья и обжаривали в костре.

Если бы желудок Шеммы не был совершенно пуст, табунщика бы стошнило. Он лежал ни жив ни мертв, боясь шевельнуться. В это время из глубины деревенской улицы вышли еще несколько уттаков, направляясь к костру. Они увидели неподвижно лежащего Шемму, оказавшегося на их пути, окружили его и что-то загалдели по-уттакски. Шемма не знал уттакского наречия — он, как и все жители острова, говорил на языке прибывших с моря. Но табунщик знал и древний лоанский язык, до сих пор употребляемый в его родном селении и имевший общие корни с уттакским. Поэтому, когда один из уттаков ткнул его пикой в зад и произнес слово, обозначающее одновременно «вкусный» и «жирный», Шемма безошибочно понял смысл ведущегося вокруг него разговора. Уттаки, несомненно, считали, что это тело будет вкуснее того, недоеденного, валяющегося у костра.

Шемма заорал громче любого уттака, вскочил и кинулся бежать вверх по улице. Дикари на мгновение обмерли, но тут же опомнились и бросились за ним. Толпа, окружавшая костер, побросала мясо и присоединилась к погоне. Табунщик не был хорошим бегуном, но смертельная угроза, казалось, придала ему крылья. Пыхтя и топая, как Буцек, он несся по улице прочь от своих нескладных, коротконогих преследователей. В конце деревни Шемма узнал гостиницу, в которой жил, и пронесся мимо нее в скалы. Разгоряченные погоней уттаки не прекращали преследования. Шемма бежал напрямик, пока не уткнулся в отвесную скалу.

Погоня приближалась. Табунщик с непостижимой ловкостью полез вверх, цепляясь за выступы и неровности. Когда уттаки подбежали к скале, недоумевая, куда же делась их жертва, он был уже высоко. Добравшись до верхушки скалы, Шемма перевалился через край и вдруг почувствовал, что скользит куда-то вниз по ровной наклонной поверхности. Скольжение ускорялось, затем скала ушла из-под Шеммы и он с воплем полетел в пустоту.

XIX

Скампада пришел к храму перед самым началом праздника. Он вошел внутрь вслед за процессией жрецов и оказался впереди, у ступеней, ведущих на площадку перед статуей. Отсюда было хорошо видно все происходящее на площадке. Когда из-под пола появилась жрица, изображающая Мороб, Скампада поздравил себя с удачей — это была она, Ромбарова девчонка. Танец жрицы полностью захватил Скампаду, как и остальных в зале. За годы жизни на Оранжевом алтаре маленькая танцовщица усовершенствовала свое искусство, удивительным образом сочетая его с магией. Выбор сына Паландара, подумалось Скампаде, был не так уж и нелеп.

Заминка в ритуале, немой диалог магини и Шантора насторожили Скампаду. Умение читать по лицам подсказало ему, что нужно быть готовым к любой неожиданности, поэтому, когда уттаки ворвались в храм, он быстрее других овладел собой и не поддался общей панике. Мечущиеся люди толкали и задевали Скампаду, но он удерживался на ногах, выбирая единственно верный путь к спасению. Он вспомнил, что Лила поднялась из-под пола, и взглянул на площадку, проверяя, можно ли скрыться этим путем.