|
Я не о внешности, а о том редком типе харизматичных женщин, которые с годами утрачивают внешнюю привлекательность, но обретают внутреннюю силу. Старая, но крепкая; с лицом морщинистым, но фактурным; с седыми, но густыми и ухоженными волосами. Среди русских женщин такие редкость – обычно они превращаются либо в затюканных, либо в сварливых бабок. Среди западных тоже, они в большинстве своем мигрируют в сторону бодрых туристок в шортах и с фотоаппаратом. Убрав руку я в задумчивости отступил от кресла. Старуху пытали меньше всего. Несколько синяков – будто размашисто, но неумело били по лицу. Несколько порезов на шее – скорее всего, запугивали, прижимая нож к горлу. Роскошное (но предусмотрительно глухое) платье из шелка цвета морской волны даже не было запачкано. – Странно, – неожиданно сказал Котя. – Как в анекдоте. – В каком? – Ну, где бабка наняла наркоманов свинью зарезать… А те выходят из сарая и говорят: «зарезать не зарезали, но покоцали»! – Притащи сюда какой нибудь труп, – попросил я. – Чего? – Котя вздрогнул. – Чего чего? – Приволоки труп, трудно что ли? – спросил я. – Не хочется мне этих без внимания оставить… Или я схожу, а ты за ними посмотришь? Котя сглотнул. Поглядел на три неподвижных тела, на пролитую повсюду кровь. И вышел в большой зал. Когда я заканчивал развязывать старуху (все те же многочисленные, но не слишком надежные веревочные петли), Котя довольно бодро втянул за ноги труп (судя по отсутствию крови – это был тот, кому я сломал шею). – Спасибо, – поблагодарил я. Оставил беспамятную бабку, наклонился над телом и стащил с болтающейся головы капюшон. Ничего необычного, если не считать того факта, что это убитый мной человек. Европеоид, лет двадцать пять – тридцать. Лицо грубоватое, непримечательное. На шее, в месте удара, багровый кровоподтек. Пульса нет, конечно же. Я раздвинул веки, посмотрел в зрачки и поднялся. – Мертвы, – пояснил я Коте. – Я уж подумал, тут все… Старуха в кресле застонала и зашевелилась. Мы повернулись к ней как раз вовремя: она открыла глаза. – Мы друзья! – быстро сказал я. – Не беспокойтесь. Старуха посмотрела на меня. Потом на Котю. Снова на меня. Задержала взгляд – будто видела что то, мне недоступное. – Ты откуда взялся, служивый? – хрипло сказала она. – Я то думала, конец нам пришел… Она тяжело привстала в кресле, обернулась. – Живы, – успокоил я ее. – Без сознания, но живы. Старуха рухнула в кресло. Благодарно кивнула. Я вдруг понял, что именно в ней странное: обычно к старости люди либо ссыхаются, либо расплываются. А эта бабуля, при всех ее морщинах, ухитрилась сохранить нормальную, почти спортивную фигуру. И ее нынешняя слабость казалась вызванной пытками, а никак не следствием возраста. – Спасибо, сосед, – сказала бабка и протянула мне руку. Секунду я колебался, а потом обменялся с ней рукопожатием – поцелуев она явно не ждала. Рукопожатие оказалось крепким. – Да не за что, – я с трудом удержался, чтобы не добавить «на моем месте так поступил бы каждый…» – Белая, – с ударением на последнем слоге произнесла бабка. |
