|
– Мастер с удовольствием угостит вас, – сказал я. – Проходите. И вот тут парня словно током ударило! Я уже открывал дверь, а он все растерянно смотрел на меня. Потом потряс головой. Спросил: – Мастер приглашает? – Заходи, – я гостеприимно распахнул дверь. Наверное, с таким чувством правоверный католик вступает в папский дворец. Парень долго отрясал с ног снег. Осторожно вошел – и уставился на электрические лампочки с тем же восторгом, как Котя, обнаруживший фонари на парапете. – Принеси нам, – попросил я Котю. – Ага? – Ага, – кивнул Котя. Исчез на минуту и вернулся – с коньяком и тремя рюмками. Возница проглотил коньяк будто воду. Нет, спиртное его сейчас не интересовало… – Мастер… могу ли я посмотреть на ваш мир? Я посмотрел на Котю. Тот пожал плечами: «сам решай». – Ну, наверное, да… – я прошел к двери, что вела в Москву. – Недолго! Вам доводилось видеть, как человек любуется видом дождя над свалкой? Была уже глубокая ночь. Вид за дверью был – не лучше чем в Кимгиме. Темнота, грязь, смутные силуэты домов, в нескольких окнах – неяркий свет. Почему то еще и фонари вдоль дороги не горели. Но парень поглощал это нехитрое зрелище с энтузиазмом первого зрителя братьев Люмьер. Потом неохотно отвернулся от двери. Прижал руку к сердцу. – Спасибо, Мастер. Я… я всегда мечтал увидеть чужие миры. И эта дурацкая, напыщенная фраза нас с Котей проняла. Мы, фальшиво улыбаясь, проводили парня до его двери – в Кимгим. Даже помахали руками. А когда я захлопнул дверь – будто из нас обоих вынули невидимые стержни. Я оперся о стену. Котя поступил проще – сел на пол. И принялся ненужно долго тереть очки о рукав. – Как тебе… их мирок? – спросил я. – Мирок? Масоны! – твердо сказал Котя. – Мировой заговор. Чудовища. Ёшкин свет, зачем я сюда приехал! У него в голосе прозвучала подлинная мука. – Ты чего? – не понял я. – Чего, чего… Ты теперь – страж между мирами, так? На лету ножики ловишь, раны заживляешь, пошлину взимаешь… А я то чего ввязался? Я никто и звать меня никак! И рассказать не могу, ко мне функционал придет и башку оторвет! – Котя… Мне и впрямь было неудобно. На меня выпал непонятно кем брошенный жребий. Да и Котя забыл, что мы были дружны. Но все равно – я чувствовал себя виноватым. – Все у них схвачено, все завязано, – продолжал тем временем накаляться Котя. – Повсюду все свои. И зубодеры свои, и парикмахеры. Простые люди бьются, словно рыба о лед, а вы там с жиру беситесь! Это было уже совсем странно. Я никогда раньше не встречался с классовой ненавистью. Да раньше и не было никакой разницы между мной и Котей. Но сейчас я вдруг понял, что ощущал мелкий лавочник, к которому в октябре семнадцатого года зашел революционно настроенный матрос. – Котя… – Иди ты нафиг! – выдал Котя, что для него равнялось отборному мату. |
